Странная гостья. Часть 5

Куляй не помнила, как оказалась за селом и сколько времени сидит на песчаном холмике. Шум низко летящего самолёта вернул её в действительность. «Кукурузник» шёл на посадку.

В особенно трудные моменты, когда осознание того, что не сможет родить общего ребёнка,  становилось невыносимым, Куляй уходила за село. Здесь, в степи, словно трава без влаги, переживания бледнели и постепенно слабели. То ли ветер разгонял их, то ли ковыль вбирал в себя людскую боль, оттого становясь бесцветным, сухим, колючим.

Если не удавалось уйти от всех и побыть одной, Куляй не расстраивалась: спасительная степь рядом. Стоит только выйти за околицу, и там, пусть не сразу, а позже, можно будет обрести, если не полный покой, то упорядочение дум - непременно.

Сейчас она не ждала облегчения. Предыдущие переживания не были сравнимы с сегодняшним её состоянием. Грехом ощущался неожиданный для себя поступок. Чувство вины цеплялось за все струны её женской души. Надо бы выплакаться, но мысли рассеивались мелкими горькими клубками и, теряя первоначальную силу целого, беспорядочно комкались и не могли выплеснуться слезами.

Вечерело. Последние звуки угасающего дня наполнили воздух. Мимо шло стадо, поднимая густую пыль. Мычали коровы, суетились блеющие овцы. Сытые и уставшие, они возвращались домой.
 
-Домой. Какое ласковое, уютное слово, - подумала Куляй. – Всё есть у меня. И работа, и муж, и дети, и достаток появился. А есть ли у меня дом? Или я вечная гостья и для родного сына, и для дочерей мужа. Что моя жизнь? А если бы не было той войны, и был бы жив Едиге? Тогда у меня были бы ещё дети. Я знаю, чувствую. И мы жили бы в нашей долине, в нашем доме.
 
Ночь встрепенулась другими звуками. Прошёлся ветерок, пробуя степь, шурша сухими травами. Заколотился, потрескивая, ковыль. Задрожала полынь, пахнуло горечью.
   
Огни звали в село.

Наутро состоялась беседа с директором школы Анастасией Ивановной Паршиной. Лихое время забросило её в это далёкое от Подмосковья казахское степное село вместе с мужем. Похоронив его, а затем и сына, она осталась здесь. Здесь её приютили, здесь её полюбили и уважали. Да и могилы родных рядом.

- Присаживайтесь, Куляй Карабаевна, - как обычно встретила Куляй Анастасия Ивановна, приглашая жестом к столу, - я понимаю, нелегко растить детей. Неродных, наверно, ещё труднее. Вы никогда не жаловались. Но вчерашним поступком Вы меня удивили. Расскажите, что случилось.

Неожиданно для себя Куляй начала издалека, с самого трудного, с Еламана. Спокойного, обстоятельного рассказа не получилось. Тридцатипятилетняя жизнь уложилась в несколько минут прерывающихся нескладных предложений, куда в волнении, второпях запихивались важные моменты.

Анастасия Ивановна умела слушать. Перед ней сидела молодая женщина, взявшая на себя смелость стать женой безногому мужчине, стать матерью неродным девочкам, а своего ребёнка оставившая одинокой свекрови.

- Это же какой силы дух и характер надо иметь? - мысленно вопрошала Анастасия Ивановна.
 
- За свою долгую жизнь я впервые встречаюсь с такой судьбой, - вслух сказала она, а их у меня в моей памяти немало. Нелегко Вам, понимаю. Куляй, Вам надо поговорить с девочками. Им не хватает маминого тепла. Их надо не только учить, но и похвалить вовремя, поддерживать. Попробуйте просто обнять, прижать к себе. Попробуйте, и Вы поймёте, как они соскучились по материнской ласке.

- Вы допустили ошибку, - продолжала Анастасия Ивановна, - надо было сказать мужу о сыне. Сколько времени упущено. Он мог бы стать и ему сыном. Свекровь могла бы стать бабушкой и девочкам. Расскажите ему, может ещё не поздно …. Не обижайте девочек. На селе тумаки и подзатыльники – дело привычное. Но вам нельзя. Тем более это девочки, тем более вы – педагог, к тому же завуч. Поговорите с Асенькой, найдите подход.
- Бесплодие – это не конец жизни. Возьмите себя в руки, - посоветовала Анастасия Ивановна на прощание.

На следующее лето Куляй с мужем и девочками поехали к Апе и Еламану.
Еламан стоял на крыше. Перед ним до самых гор лежало зелёное поле. Здесь он вырос. Здесь играл с друзьями, скакал наперегонки навстречу ветру в восторженном единении с конём и долиной. Заодно поглядывал на дорогу. Апа предупредила, что едет Куляй со своей семьёй.
Только что отцвели тюльпаны, и по долине ещё мелькали местами красные и жёлтые пятнышки. Маки уже увяли. Весной, когда они цвели, Еламан любовался ими сидя на корточках. Тогда головки цветов сливались и смотрелись одним сплошным огромным красным ковром. А на закате дух захватывало от волшебной красоты их перелива с лучами заходящего солнца.

Дине и Асие сама поездка понравилась. Сначала на машине, потом на поезде, потом снова на машине. Горы, увиденные впервые, вызвали у них удивление и лёгкий страх. Такие громадины. Только в гостях было невесело. Говорили мало. Никто не улыбался.

Молчание Шаке за последний год настораживало Куляй. Не упрекнул, ничего не сказал о Еламане, о диагнозе. Но согласился познакомиться с мальчиком и усыновить.

- Я ждала, что ты приедешь раньше и готова была отдать тебе сына, - начала разговор Апа. - Теперь надо у него спросить. Он знает, что ты его мать. Догадался сам. Переубеждать не стала. Захочет ли? Большой уже. Как он решит, пусть так и будет. Обо мне не думай. Среди людей живу, да и вы наведываться будете.

- Не думала, что так получится и у тебя больше не будет своих детей, - с тяжёлым вздохом продолжила Апа. - Мужу твоему нужен сын. У нашего народа дочери – всего лишь гости в доме. Придёт время - уйдут в семью мужа. Поэтому испокон веков девочек в доме холят и лелеют. Относись к своим хорошо. Они с тобой временно. Не смотри на них сердито. Смени выражение лица. Не всем детям нужна строгость. Прежде их надо понять, полюбить, если уж не как родного, то просто хотя бы как ребёнка. Не путай их с теми, которых в школе учишь. У них дома есть та, которой нет у твоих девочек. Не обижайся, я неграмотная, не имею права тебя учить, но вникни в мои слова.

После ужина Еламан ушёл к реке. Куляй до сна так и не успела поговорить с ним.
 
- Вырос как. Наверно, уже и на девочек поглядывает, - думала Куляй, рассматривая сына за завтраком.
 
Выслушав приглашение Шаке жить у них, Еламан поблагодарил его и молча вышел во двор. Апа вернула его и оставила наедине с матерью.

Куляй расспросила его об успеваемости, о друзьях, о планах и предложила переехать к ним, а после школы учиться дальше. Еламан шагнул к двери.
- Подожди, Еламан, - почти вскрикнула Куляй и попыталась его обнять.

Еламан отпрянул. Не родилось желание обнять Куляй само собой. Не было её рядом тогда, когда очень хотелось прижаться к ней в детской радости, в моменты обид и непонимания. В жаркие часы болезней рядом была Апа со своей грубоватой лаской, с тёплым молоком, с поглаживанием головы от макушки до самых глаз, с тихим шёпотом просьб у Аллаха о выздоровлении её «жеребёночка».
 
Они стояли у порога, прислонившись к косякам. Каждый смотрел в свою невидимую точку, слегка переминаясь, будто приноравливались к всплывающим мыслям, выискивая друг к другу должную любовь. Они молчали. В тугом молчании перекатывались безвозвратные, не исправимые, не прожитые вместе годы. Каждый свой порыв сказать что-нибудь Куляй заглушала, боясь, что сын откроет дверь и уйдёт. И вместе с ним уйдёт надежда.



Продолжение следует.