Уязвлённое самолюбие

 
                                    16
        Дивертикул на кишке телебашни, он же ресторан «Коинот», впускал  посетителей в своё чрево, вернее, в свои чрева «Розовый» и «Голубой», с двенадцати дня до полуночи, и если бы голод страждущих утолялся одним лишь созерцанием городской панорамы, распахивать входные двери он мог бы аккурат в момент полуденного соития часовых стрелок. Но посетители желали взирать на столицу советского Узбекистана непременно под заушный писк, так что чревам приходилось открываться часов на пять раньше, дабы встретить изголодавшую толпу во всеоружии. Всеоружием были три вида лагмана, пять видов плова, дамляма, машхурда, гул-хунон, жаркоп, чалоп и ещё много всяких-превсяких шир-гуручей и сих-кабобов. Охотников на эту снедь было круглый год, хоть отбавляй, так что проникновение в заветный лифт, возносившийся на сто пять метров в «Голубой Зал», или на сто десять в «Розовый», входило в число заветных желаний едва ли не каждого уважающего себя ташкентца. Жена Альберта как-то обмолвилась, что мечтает об экскурсии на телебашню и не прочь повращаться часок в ресторане. Идея переброски иртышских вод в Тургайский прогиб показалась ему в тот момент меньшей блажью, чем трата семейного бюджета на пошлое заведеньице. Сейчас случай глумления представился - не над экологией, а над бюджетом, но Альберт решил, что немного покромсать бюджет стоит хотя бы потому, что... на то он и бюджет, чтобы его кромсать.
        В этот ранний утренний час ресторан был ещё закрыт, и прежде, чем попасть в лифт, пришлось выдержать осаду из глупых вопросов охранной братии, кто таков, да по какому такому делу. Придумать отговорку не составило особого труда, и через пять минут Альберт был у входа в «Голубой Зал». Безуспешно постучав несколько раз в кабинет завпроизводством, он решил подняться вверх ещё на пять метров и оказался у двери администратора «Розового Зала».
       - Ассалому алейкум! - вежливо поздоровался Альберт, переступая порог открытой настежь двери. Он представил себе, сколько мздоимцев приходят за день в этот кабинет, и все с одной и той же просьбой.
        - Алейкум ассалом, хурматли! - приветствовала его с порога уже немолодая, но ещё вполне привлекательная женщина в тёмно-синем с блёстками платье и позолоченной оправе. - Что заставило вас взлететь так высоко? На земле надоело?
    -  Никогда не бывал в космосе, - не растерялся Альберт. - С детства мечтал стать космонавтом. Простите, не знаю вашего имени...
    - Наргиз, - женщина мягко улыбнулась, отодвинув в сторону счёты. - А вас?
    - Альберт. - Он подошёл ближе, чувствуя доброе расположение хозяйки кабинета. - Вижу: что-то наподобие ракеты... Дай-ка, думаю, взлечу... Не предполагал, что на борту такой симпатичный рулевой.
      - Я - не рулевой! - замотала головой администратор. - Партия - наш рулевой!
      - И наш тоже! - поддакнул Альберт. - Поправлюсь: такая симпатичная стюардесса.
      - Правда? - оживилась администратор, встав из-за стола и манерно
поправив рукой седеющую прядь густых каштановых волос. Она хотела смутиться, но вспомнила, что разучилась это делать ещё лет двадцать тому назад.
       - Голая… - Альберт нагло впился сигнализаторами в обтягивающее её платье.
       - Дамский угодник! - с видом знатока произнесла администратор, поймав его неприкрыто раздевающий взгляд и погрозив указательным пальцем.
        - Скорее, «дамский негодник», - несмело возразил Альберт, опасаясь, как бы разговор не слишком отклонился от намеченного фарватера.
    - Что же вас привело к нам? Хотите с женой в ресторане семейную дату отметить? - пришла на выручку администратор
    - Нет... то есть, да... то есть, нет... - заметался Альберт, не ожидая, что разговор войдёт в нужный фарватер так быстро.
       Администратор весело рассмеялась.
      - Понятно. Или с женой, но не дату, или дату, но не с женой...
      - По-моему, пытаться перехитрить женщину... - Альберт потёр переносицу, - пустое занятие...
    - У нас в Узбекистане говорят: «Хитрость одной женщины — вьюк для сорока ишаков»! - вытащив из футляра бархатную тряпочку, администратор принялась бережно протирать позолоченную оправу.
      - Забавно! - щёлкнул языком Альберт.
      Чего-чего, а поболтать с острым на язык собеседником, а уж тем более с собеседницей, он любил, но нужно было поторопиться, чтобы успеть в госпиталь хотя бы к одиннадцати, ко времени обхода отделений Гиздатуллиным. Такой держиморде поди объясни, почему тебя нет в отделении, да ещё спустя два часа от начала работы. Получить от него нагоняй за опоздание на службу было куда как проще, чем похвалу за сверхурочную работу. «У военных нет сверхурочной работы! - твердил Гиздатуллин. - Мы служим Отчизне круглые сутки». С его слов выходило, что офицеру незачем было, например, возвращаться домой, а уж тем более идти в ресторан, поскольку служить дома или в ресторане было гораздо менее удобно, чем в том же госпитале. Поймай начальник за руку Альберта перед входом в отделение в этот час, контрамарки, если бы даже удалось их заполучить, можно было бы просто выбросить.
      - Так с кем идём в ресторан? – администратор нацепила очки. – С женой или... с датой?
    - С датой... - сдался Альберт.
    - Яхши... хорошо, что честно! Люблю честных мужчин! А ведь большинство врёт и не краснеет!
    - Я, когда вру, краснею, - заметил Альберт.
    - Хопчики! Надо, так надо, - администратор взяла с письменного прибора ручку. - Какое число ставить? А время?
    - Сегодня, в пять вечера. Можно на полшестого…
    - А-ха-ха!!! – она залилась смехом. - С датой и на полшестого? Нет, на полшестого не нужно!
    Альберт не смог удержаться и тоже расхохотался.
    - Хорошо, Наргиз. Пусть стоит пять часов... - вежливо попросил он.
    - Ну, дорогуша, - прыснула администратор, - это уж твоя дата пусть об этом позаботится после ресторана! Ой, с пяти до шести ведь перерыв! – вдруг спохватилась она. - Давай на шесть напишу?
     - А в пять никак нельзя? - взмолился Альберт, представив, что они могут провести целый час одни во всём ресторане.
     - Настойчивый... С женщинами тоже такой? - подмигнула администратор.                     
     - Вообще-то я скромный... - попробовал отшутиться Альберт.
     - Яхши, скромник. Ставлю «семнадцать ноль-ноль», скажешь метр-д-отелю, что у тебя строгий режим питания, и ты всегда обедаешь ровно в пять.
     - И только на высоте сто пять метров, - добавил Альберт.
     - Сто десять, - мягко поправила администратор. - «Голубой» у нас сейчас на ремонте. Чем же ты меня отблагодаришь, олтиним?..
                              *     *     *
      Пяти минут вполне хватало, чтобы дойти от остановки до отделения, но вначале нужно было преодолеть участок дороги, прилегающий к управлению госпиталя, и желательно без приключений, а вот здесь их вероятность была как раз высока. Вездесущий Гиздатуллин мог внезапно свалиться на голову, как таракан с мокрого потолка. И хотя такой вторичный половой признак, как усы, у начальника филиала отсутствовал, тем не менее, и без этого тараканьего атрибута страху он нагонял немалого. Первое - почётное - место в списке особо пугливых занимали пациенты, но не все, а лишь те, кто испытывал непреодолимое влечение к цветочным клумбам; вторыми значились работницы пищеблока, страдавшие тяжёлой формой продуктовой клептомании. Альберт не относился ни к первой, ни ко второй группе риска, и, тем не менее, следовало  быть осмотрительным: Гиздатуллин редко проходил мимо подчинённого так, чтобы, ответив на его приветствие, взять и исчезнуть с глаз долой. Всякого он докучал своими нудными советами, приставал с бредовыми идеями, во всём  стремился проявить самое деятельное участие, одним словом, управлял филиалом. Пациентами он интересовался значительно реже, разве только теми, кому уже полегчало, и кто должен был испытать на практике чудодейственные параграфы беспрецедентного военно-бюрократического бестселлера «Правила использования мётел, грабель, лопат и носилок при уборке территории от сухой листвы и прочего мусора». Опасный участок был успешно преодолён, и Альберт уже подходил ко второму инфекционному, ощущая в кармане брюк приятный шелест двух заветных контрамарок, когда из-за угла двадцать первого отделения показался головной убор начальника филиала: вероятно, он только что закончил обход гастроэнтерологии и направлялся в инфекционные корпуса.
       Взбежав по лестнице на третий этаж и быстро переодевшись, Альберт первым делом кинулся в четвёртую палату: до того, как Гиздатуллин начнёт морочить голову, а это могло продлиться и час, и больше, хотелось справиться о самочувствии Мыщенкова, которого он не видел больше полусуток. Вчера, перед тем как уйти на партсобрание, Альберт осматривал ефрейтора. У того вновь поднялась температура, усилились боли при глотании, и, ко всему прочему, стала беспокоить слабость. Это поставило Лидина в тупик: ни Симановский, ни Венсан, ни их последователи не описывали ничего подобного, и оставалось только гадать, что это за хворь, не укладывавшаяся ни в одну из известных болезней, и пуляющая симптомами, словно, ошалевший динамик пошлыми лозунгами перед бодро марширующими колоннами первомайской демонстрации.
      Вчерашних симптомов уже не было, вероятно, потому что подействовал антибиотик, вписанный в лист назначений перед самым уходом. Впрочем, это всё равно мало что объясняло, и поскольку новых больных не поступило, сейчас было самое время поразмышлять над этим необычным клиническим случаем. Но в этот момент во входную дверь позвонили, и, судя по настойчивости звонка, это был начальник филиала.
        Гиздатуллин являл собой пример рьяного служаки, готового бодаться и рыть копытами навоз, дабы у начальства не возникло и капли подозрения, что доверенную ему работу он не любит или не умеет делать. Нельзя сказать, что это был отпетый самодур или законченный  выполаскиватель нервов. Нет. По сравнению с другими начальниками, которых Альберт повидал за годы службы, Гиздатуллин был далеко не самым строгим и вредным. Что же касается солдафонства и бумаготворчества, здесь ему не было равных. Его настольным, сиречь, любимым фолиантом был «Устав гарнизонной и караульной служб», выдержки из которого он неустанно цитировал нерадивым подчинённым, то и дело забывавшим, что они «сначала военные, и только потом врачи». И если в каком-то отделении дела с лечением больных обстояли хорошо, но было неважно с дисциплиной или, что ещё хуже, с уборкой территории, то врач, прошу прощения за оговорку, офицер, такого отделения едва ли мог рассчитывать на благосклонность начальника филиала.
        - То, что ты заботишься о чистоте территории, это очень хорошо, - задудел в свою любимую дуду Гиздатуллин, как только Альберт отдал ему рапорт у входной двери. - Но зачем убегать от начальника, думая, что он тебя не заметил? Он, брат, всё видит. Даже то, что ему и не нужно видеть!
        «Это точно!» - подумал Альберт, манерно закашлявшись в кулак.
       - Чего убежал, а? - наседал начальник филиала. - Вместе прошлись бы по территории, я бы тебе на недостатки указал прямо на месте, где недомели, где недополили... Сколько у тебя человек в команде выздоравливающих?
      - Шесть, товарищ подполковник, - отрапортовал Альберт, наблюдая, как за спиной начальника из темноты коридора выплыл знакомый силуэт. Это была Гульнара.
      - Мало! - раздосадовано бросил Гиздатуллин. - Мы о чём вчера на партсобрании говорили? Погоди, да ведь ты раньше ушёл! Вот и результат! Не услышал итоговую резолюции собрания! А что сказано в резолюции? «Команда выздоравливающих, ежедневно направляемая на уборку территории, - бубнил канцелярским тоном начальник филиала, - прилегающей к лечебному отделению, должна составлять не менее двадцати процентов от числа всех военнослужащих, находящихся на лечении в данное время в данном лечебном отделении». Мы это решение запротоколировали, напечатали и направили резолюцию во все подразделения госпиталя. Кстати, ты её уже читал?
     «Только об этом и думаю» - мелькнуло в голове.
     - Товарищ подполковник, но у нас так и получается, - попытался оправдаться Альберт, который всегда был в ладах с математикой, - в отделении 28 больных, 6 выздоравливающих - это как раз двадцать процентов!
     - Во-первых, не больных, а военнослужащих, - осадил умника начальник филиала. - Если у тебя все больные, то они должны лежать на койках, а не шляться по территории! А кто её тогда убирать будет? Я? Или ты?
     - Никак нет, товарищ подполковник, - рявкнул Альберт. - Виноват, товарищ подполковник. Разрешите повторно вывести военнослужащих из числа выздоравливающих на уборку вверенной мне территории с целью доведения её до необходимой степени чистоты, как того требует пятьдесят пятый параграф второй главы Уставов.
       - Уставы читаешь? Похвально! - расплылся в улыбке Гиздатулллин. - Это тебя очень хорошо характеризует. Хочешь, на следующем партхозактиве поручим тебе сделать доклад о важности знания Уставов для военного врача?
        Столь высокое доверие, оказанное начальником подчинённому, должно было заставить последнего, не иначе как биться в истерическом припадке, закатывая от счастья глаза, и горячо благодарить своего благодетеля. Будь сейчас еженедельная госпитальная летучка или партсобрание, Альберт, скорее всего, устроил бы свой обычный спектакль, чтобы повеселить коллег, а, заодно, потешить чванство начальника филиала, которому и в голову не приходило, что бодрый командный голос, исступлённое вскидывание рук к козырьку и угодническое вытягивание по швам есть не что иное, как самая обычная клоунада. Но благодарных зрителей рядом не было, и комедиант решил ограничиться лишь резвым щелчком каблуками.
        - Новый партхозактив уже не за горами, так что можешь сегодня же начать готовить доклад, - ещё больше оживился начальник филиала, умилённый подобострастием подчинённого. - Приходи к четырём  часам в управление. Как раз приедет замполит госпиталя. Вместе подумаете над докладом.   
       «Вот это засада! - Альберт почувствовал, как ноги становятся ватными. –Нет, просто так я не сдамся!»
       - Марс Барсович, - вдруг по имени-отчеству обратился он к начальнику. - Извините, но к четырём часам никак не смогу.
       - Что, значит, не сможешь? - вскипел от неожиданности Гиздатуллин. На его лице было написано такое негодование, словно с нынешнего дня настольной армейской книгой провозгласили не «Уставы», а «Приключения солдата Ивана Чонкина».
      - Харитон Устиныч... - наклонился к уху Гиздатуллина Альберт, хотя стоявший неподалёку помощник начальника филиала по административно-хозяйственным вопросам прапорщик Свистков всё равно не услышал бы, - просили жену взглянуть. Сегодня. У него дома. В четыре.
       Харитоном Устиновичем был старший офицер отдела кадров медслужбы Йощенко, с которым у Альберта сложились добрые отношения ещё в то время, когда он лейтенантом служил в штабе округа. Кто-то из сослуживцев за глаза называл кадровика Икс Игрекович, кто-то аббревиатурой  по первым буквам ФИО, но, так или иначе, от него зависело многое: подготовка приказов на присвоение очередных воинских званий, перевод в «хлебное» место, замена из Афганистана и ещё много всяких вопросов, которые одним движением руки кадровика, вернее недвижением, могли превратиться в аморфный шлам, томящийся под канцелярским гнётом не один месяц, а то и год. Справедливости ради стоит сказать, что XY являл собой пример человека редкой порядочности, и хотя все знали об этом, тем не менее, опасение быть не продвинутым, не награждённым или не переведённым в той или иной степени витало едва ли не под каждой офицерской фуражкой.
     - Выезжай пораньше, чтоб не опоздать! - скомандовал нахохлившийся Гиздатуллин.
      «Какой талант пропадает! - подумал Альберт. - Ему бы на театральные подмостки! Копия Очумелов из «Хамелеона»! Я, кстати, мог бы повара генеральского сыграть. Но сначала нужно к Серафиме Кирилловне на стажировку попроситься на месячишко... отъесться... да в образ войти, а заодно, поднатореть в кулинарии... Кролика научиться готовить. Интересно, Елдырина Свистков осилил бы или нет? Мелковат несколько... да и глуповат даже для городового. А вот Гиздатуллин - вылитый надзиратель...»
      - Может, тебе свою машину дать? - гаркнул осенённый внезапной идеей начальник филиала.
      - Спасибо, товарищ подполковник! Доберусь на трамвае, - замотал головой Альберт. - Вдруг вы срочно понадобитесь начальнику госпиталя? А машины нет!
      - Это точно! - хрюкнул самодовольно Гиздатуллин. - Всё-таки, я его правая рука, по штатно-должностному расписанию, так сказать... А жена у Икса... кха-кха-кха, - закашлялся давший промашку начальник, - жена у Харитона ничего так себе, а, Альберт? Что с ней? Простыла? Кашель? Без аускультации не обойтись...
       Начальник филиала злачно захихикал, вероятно, представив себе жену кадровика в комбинации или, что ещё хуже, без оной. Альберт, потупив взор, изобразил смущение.
                               *     *     *
       С Ириной они познакомились случайно, в позапрошлом году в военном   санатории, где она отдыхала одна, без мужа, и между ними случилась, хотя и короткая, но достаточно яркая связь. Вскоре Ирина уехала, и Альберт возобновил прервавшиеся на четыре дня терренкуры от Каскадной лестницы до Нарзанной Галереи, результатом чего, буквально на следующий день после её отъезда, стала новая связь, менее яркая, но зато более продолжительная, с буфетчицей санатория. Тогда, в Кисловодске, Ирина не сказала своему случайному знакомому, какую должность занимает её муж, хотя про то, что он работает в штабе округа, вскользь упомянула. Случайный же знакомый о таких мелочах её особо и не расспрашивал, уделив больше внимания физикальному, так сказать, обследованию предмета своего неожиданного увлечения. Примерно месяц спустя после возвращения с курорта во второе инфекционное позвонил XY и попросил Лидина приехать к нему в отдел кадров «в ближайшие день-два». Всяк знает, что приглашение в кадры сулит либо что-то слишком хорошее, либо наоборот. И хотя отношения с кадровиком, как уже говорилось, были вполне дружеские, Альберт решил не откладывать визит, и, отпросившись у начальника отделения, помчался в штаб округа.
       Отдел кадров медицинской службы находился на шестом этаже, и Альберт, не дожидаясь лифта, лихо взбежал наверх и остановился перед шестьсот пятым кабинетом, чтобы немного отдышаться, а заодно попытаться угадать, зачем он понадобился кадровику.
        - Ирина мне всё рассказала! - лукаво произнёс Икс Игрекович, пожимая руку запыхавшемуся Альберту. - Оказывается, я о тебе не всё знаю!
       - Ирина? - сделал удивлённое лицо Альберт, в самом деле, не поняв, о ком идёт речь.
       - Ирина. Моя жена. Ты ведь с ней, кажется, вместе отдыхал в Кисловодске? - впялил в Альберта глаза Икс, он же Игрекович.
       Чтобы прийти в себя потребовалось не так много времени, может быть,
всего несколько секунд, но и это время показалось Альберту целой эпохой. Он, наконец, понял, о ком говорит Икс, но ставили в тупик его непринуждённый тон и всё ещё дружеская манера разговора, если, как он выразился «она ему всё рассказала». На законченного мазохиста кадровик походил мало, оставалось надеяться, что «всё», о котором он упомянул, было не совсем «всем», вернее, совсем не «всем». 
      - Ты, как выяснилось, на курорте не тем занимаешься, чем надо... - интригующим тоном продолжал Икс.
       Альберт почувствовал, как у него повторно вспотела только что высохшая спина, а горло предательски пересохло.
       - Харитон Устинович, - закашлялся Альберт, постепенно приходя в себя от шока и оттеняя речь шутливыми интонациями, - если я чего натворил, пусть карающий меч правосудия меня настигнет и накажет. Но, по правде говоря, ничего предосудительного за собой, хоть убейте, не припомню. Гулял в парке, пил нарзан, спал, играл в шашки с соседом по номеру... Вроде, всё.
        Альберт говорил спокойно, размеренно, и это выглядело вполне убедительно. «Вроде всё» было почти правдой, если не считать таких мелочей, как то, что не «гулял», а «загулял» с чужой женой, и пил не только нарзан, но и  «Прасковейское Шардоне», и не «спал», а «переспал», и не «играл в шашки», а «разводил шашни», и не...
     - Ты не юли, - напирал XY, - почему в отпуске не отдыхаешь, а работаешь?
     «То, чем мы занимались с Ириной, и в самом деле на отдых походило мало», - подумал Альберт и, справившись, наконец, со стрессом, наигранно деловито сказал:
      - Двадцать один день в санатории - это перебор. Начинаешь скучать по  работе... «Если кто-то захворал - в голове моей аврал!»
      - Спасибо, что позаботился о супруге! - дружелюбно сказал Икс и снова потряс руку Альберту. – Почувствовала себя на курорте неважно – ты её тут же по полной программе, так сказать, обработал… - Альберт почувствовал, что впервые в жизни краснеет и бледнеет одновременно. - А я, брат, и не знал, что ты науку делаешь! Жена сказала, над диссертацией трудишься?
       - Водится за мной такой грешок, - театрально смутился Альберт, решив повременить с посвящением Икса в остальные свои грешки, в том числе, кисловодского разлива. - Не хочу афишировать раньше времени.
       - Молодец! - Икс похлопал Альберта по плечу. - Нам нужны доморощенные кандидаты и доктора наук. Для положительной статистики перед Главным Управлением! Хочешь, оформим тебе отпуск? На конференции съездишь, доклады сделаешь... Между прочим, это мне Ирина подсказала. Я тут поискал в нормативных документах. Нашёл. Можно.
       - Не отказался бы... - буркнул под нос Альберт, размышляя о плюсах и минусах курортных романов.
       - Жена хочет, чтобы ты у нас был семейным врачом! - кадровик сел за стол и придвинул к себе кипу бумаг. - Кандидат наук без пяти минут, всё-таки. Как на это смотришь, а, Альберт? 
     - Неожиданно несколько... - промычал удивлённый герой-любовник, пообещав себе в следующий раз, прежде чем закручивать шашни, выяснить, кем является супруг объекта вожделения.
      -  Марсу скажешь... чтобы, если что... Что б он тебя... отпускал ко мне, - пробивался из вороха макулатуры голос вершителя офицерских судеб. - Ну, давай, счастливо! Ещё раз спасибо за заботу о супруге!
      - Не за что, Харитон Устинович! - Альберт попытался понять по шевелящимся бумагам, где находится кадровик. В середине стола заходили ходуном личные дела; вероятно, Икс находился где-то там. - Ну, я побежал!
      - Счастливо! - донеслось из-за целлюлозной преисподней, и Альберт, ощутив, как с его плеч свалилось не меньше полтонны груза, спешно улизнул за дверь.
       За минувшие полтора года XY всего пару раз просил Лидина приехать к нему домой, и оба раза Альберт совершенно напрасно нервничал: Ирина вела себя в высшей степени достойно, не давая ни малейшего намёка заподозрить, что между ними существовало нечто большее, чем просто приятельские отношения. Это была женщина того редкого типа, когда красота гармонично вплетена в рассудок, легкомыслие ничуть не чрезмерно и даже напротив, как незаменимая к кулинарному изыску специя, присутствует в количестве, необходимом для придания блюду статуса gourmet, а супружеская верность не гипертрофирована до чрезмерно-уродливых размеров так, чтобы в душе не осталось ни одного укромного уголка, где до поры до времени могли бы притаиться тяга к омутам и водоворотам и самые смелые фантазии, которые  с лёгкой руки самой природы и подарены женщине для того, чтобы она могла хотя бы изредка привносить в обыденную повседневность банального замужества сочную свежесть красок мимолётного увлечения.
                                    *     *     *
      - Так что с ней? Он не сказал? - снова спросил Гиздатуллин, оторвав себя от фантазий, а Альберта от воспоминаний.
      - Пока не знаю, товарищ подполковник, - полушёпотом сказал Альберт, заметив, что стоявший в двух шагах Свистков прислушивается к разговору. - Думаю, что, скорее всего, ничего страшного, обычная простуда.
      - Ну, давай, чтобы всё было... - Гиздатуллин сделал умное лицо и, махнув рукой помощнику, пошёл на выход из отделения.
       - По уставам... -  облегчённо вздохнул Альберт, закрывая за ними дверь.
                                     21
        Мать терзалась размышлениями: что происходит с дочерью? Последние две недели Гульнара была сама не своя. Вообще-то, ничего особенного по ней не было видно, и всё было почти, как обычно. Но на то она и мать, чтобы замечать то, что обычно ускользает от постороннего взгляда. С аппетитом проблем у дочери не было, как часто не было и самого аппетита. Да, и часто ли встретишь молоденькую девушку, помешанную на еде? На нарядах – другое дело. Но Гульнара не слыла модницей и носила то, что было аккуратно и практично, совсем не гоняясь за новинками моды, к которым её мама, работница ЦУМа, легко могла бы приобщить. Нет, Гульнаре это было не слишком интересно. Молодые люди, обращавшие на неё внимание, как и на всякую девушку, тоже её не особенно интересовали. Но что же ей было интересно? Ах, да, книги, которые она читала почти запоем. Но вот здесь мать как раз и не могла понять, как можно столько времени тратить на чтение, когда книги сами по себе так утомительны? Несколько раз она заставляла себя взять в руки какую-нибудь книжку, которую с упоением читала дочь, начав с того места, где была вставлена закладка. Но больше, чем на четверть часа её не хватало: чтение книг оказывалось совершенно невыносимым занятием!
      Она вспомнила, что некогда её муж тоже баловался всякими там книжонками, причём некоторые из них были достаточно увесистыми, и, что странно, без каких-бы то ни было иллюстраций, да и написанными не пойми кем. Драйзер, Хейли, По… Что за странные имена! Что в них было такого, чего она не знала, да и чему вообще они могли научить? А, тем более, её мужа, человека образованного, тактичного и с манерами? Она ненавидела смотреть телевизор в одиночестве и слишком нуждалась в присутствии того, кто мог бы поддакивать её репликам у голубого экрана. Впрочем, не всегда муж умел поддакивать, а поначалу, как только они поженились, из него прямо-таки выпирала упёртость: бедняга отстаивал право выкурить после воскресного обеда папиросу. Но хватило всего двух истерик, да трёх отказов в нежности, чтобы сгладить эту шероховатость. Добавим, что для окончательного отучивания мужа от пагубной привычки потребовалось чуть больше усилий и изобретательности, но подробный рассказ о таких тонкостях вряд ли прибавил бы сил уважаемому читателю, не теряющему надежд таки добраться до последних страниц этого беспощадно угрюмого произведения. Итак, книжонки, убранные с глаз долой, отныне не мозолили глаз мужа, мало-помалу это вредное пристрастие из него улетучилось, и он постепенно выродился из книгоглотателя в телесозерцателя. Во избежание рецидива запоев (чтением) заботливой женой была предложена достойная альтернатива, включавшая увлекательнейшие повествования о купленном подругой по блату китайском чайном сервизе, о неудачном визите кассирши ГУМа к дантисту, о новом народном рецепте мозольной жидкости, ну, и, наконец, о проверенном способе борьбы с кухонными янычарами.             
         Итак, аппетит дочери был прежним, мода, как и раньше, не числилась в её фаворитах, а чтиво увлекало в той же степени, в какой не увлекали потенциальные ухажёры. Что же тогда было другим, незаметным чужому глазу? Разве что, сон? Мать слишком хорошо знала свою дочь, чтобы быть уверенной: на ночных дежурствах она не спит, будучи чересчур прилежной и ответственной. Но что мешает ей безмятежно спать дома?
         Зайдя однажды ночью в её комнату, и, конечно же, без стука – а с какой стати родная мать должна стучаться в комнату дочери, пусть даже и взрослой? – она обнаружила её сидящей на кровати, со скрещенными ногами и мечтательным взглядом, устремлённым куда-то в ночь, сквозь широко раскрытое окно. Нет, этаж был слишком высокий, и вряд ли стоило опасаться, что в комнату к дочери заберётся Трубадур, залетит Карлсон или Оле-Лукойе присядет на кровать пошептать на ушко безобидную сказочку. Что касается температуры воздуха, несмотря на теплоту сентября, эта ночь была прохладной, и мать, не будучи занудой, как бы вскользь, заметила, что нелишне поберечь горлышко и носик, а заодно уже и лечь спать, поскольку времени далеко за полночь. Дочь, всегда само послушание, и на этот раз не ответила ни дерзостью, ни, тем более, грубостью. Но она также не ответила, как обычно, мягкостью или нежностью. Она вообще никак не ответила, словно, обращались вовсе не к ней. Это было уже ни на что не похоже, и, конечно же, следовало бить тревогу. Мать на правах Оле-Лукойе присела на край кровати, обняла дочь за плечи, но и после этого от неё не последовало никаких ответных реакций. Дочь, словно, находилась глубоко в своей скорлупе, и хотя скорлупа была слишком тонка, почти невидима, тем не менее, со своей функцией справлялась успешно, если даже прикосновение родной матери не вызвало сколько-нибудь заметного отклика в сердце любимого ребёнка.
       Нужно было действовать наверняка, и чтобы не угодить-таки в категорию зануд, она прильнула к уху дочери и тихо спросила, пригодилось ли на  работе лекарство от дифтерии, достать которое она так спешно просила её три дня назад. Вопрос, хоть и заданный вполшёпота, немедленно пробудил дочь от летаргии, и она, кажется, даже слегка вздрогнула. Она ничего не ответила матери, лишь повернулась к ней и поцеловала в щёку. Большего было и не нужно: мать сразу поняла, что находится на верном пути, и, конечно же, мысли дочери были заняты работой, а именно, врачом, недавно вернувшимся из Афганистана, и которому, вероятно, для лечения больного потребовалось это лекарство.
          Утром мать, желая заполучить ещё большее расположение дочери, как бы между прочим, бросила фразу, что если понадобится ещё такое лекарство, она снова попросит подругу с аптечного склада, но дочь замотала головой, сказав, что больше не надо, да и это, привезённое матерью на работу, тоже не понадобилось. Такой ответ несколько озадачил мать, поскольку разрушил стройную ночную версию, но она не стала лезть с расспросами и решила повременить до вечера, когда дочь вернётся с работы. Гульнара по природе была скрытна, и если раньше между ней и матерью отношения были более-менее доверительные, то после истории с Рустамом они стали несколько прохладнее, а когда дочь узнала, что мать наводит мосты, чтобы перевести её из военного госпиталя в городскую больницу, отношения и вовсе разладились. Мать слишком любила свою единственную дочь, чтобы не дорожить отношениями, но и позволить ей выйти замуж за человека с другой культурой и менталитетом тоже не хотела. Перспектива подобного брака совершенно не радовала её, и она понимала, что, случись такое, это не только не сблизит её с дочерью, а, напротив, отдалит ещё больше.
         Вечером состояние Гульнары мало чем отличалось от того, что мать видела накануне. Она была такой же немногословной, отвечала односложно и уклонялась от маминого любопытства, хотя и умело замаскированного. Тем не менее, удалось разузнать, что дефицитное лекарство, в самом деле, не пригодилась, другой порции не надо, и вообще «не надо ничего». Матери показалось, что у дочери на лице написана не «влюблённость», а «разбитые чувства», а поскольку второе было гораздо предпочтительнее первого, то, возможно, опасения были напрасными, и не стоило придавать им слишком большого значения, особенно, если они были состряпаны из собственных же фантазий. Хотелось помочь дочери, развеселить её, разговорить, сделать так, чтобы надуманное и преувеличенное побыстрее испарилось, оставив в покое их обеих. Ведь они всегда были так дружны! Они были самыми близкими подругами, и, казалось, так будет всегда. На столе Гульнары стояла фотография в рамке, с которой улыбалось второе инфекционное в полном составе. А в полном ли?
       - Покажи мне его на фотографии? – тихо попросила мать. – Не этот ли, крайний во втором ряду?
       - Его здесь нет, мама, - так же тихо ответила Гульнара. – Мы фотографировались, когда он был в Афганистане.
       Мать не знала: радоваться или огорчаться? С одной стороны, дочь честно ответила на вопрос, и это вселяло уверенность, что отношения между ними, как и прежде, дружеские. Но чему радоваться, если её опасения теперь уже подтвердились окончательно? Кто же заморочил голову дочери так основательно, что она, спокойная и уверенная в себе девушка, не находит себе места и даже выспаться перед работой толком не может? Что в нём такого необычного? Чем таким он разбередил её юное сердце?
        - Расскажи мне о нём, - полушёпотом попросила мать, хотя чувствовала, что совершенно не желает о нём ничего слышать. – Симпатичный, наверное?..
        - Он не такой как все… - робко начала Гульнара. – Симпатичный?.. как бы сказать… да, нет, обычный человек… красавцем его нельзя назвать...
        - Вот чего у Рустама не отнять, так это внешности! – осторожно заметила мать.
        - Мама, я тебя очень прошу… - поморщилась Гульнара.
        - Ну, хорошо, яхши, не буду, это я так, к слову, - извиняющимся тоном сказала мать, опасаясь, как бы дочь снова не замкнулась в себе.
        Они просидели минуты три в молчании, и мать решила дождаться, пока дочь заговорит снова.
       - Главная красота – это та, которая внутри человека, понимаешь, мама? Мама, ты слышишь меня? – Гульнара дёрнула мать за руку.
       - Да, понимаю, - ответила та, хотя всё меньше и меньше понимала свою дочь. – Человек хороший, да? Правильно я поняла?
       - Не просто хороший, а очень хороший…Но и хорошие люди могут
допускать ошибки. Так ведь? Каждый человек может ошибаться? Ну, скажи, мама, может?
       - Неправильно диагноз поставил твой доктор, что ли?
       - Да, неправильно...
       - И что с больным? – вздёрнула брови мать.
       - Не с больным, а с больной… - таинственно улыбнулась Гульнара.
       - Ты чего темнишь? С какой больной? Не понимаю тебя, - развела руками вконец потерянная мать. Она боялась ускорять ход событий, но и разгадывать загадки дочери ей тоже порядком наскучило.
       - Это я – больная, мама… Как бы тебе объяснить?  Да, ладно, чего там… Иди спать, уже поздно… Завтра поговорим, хорошо?
       - А ты спать намерена? Или дома у тебя тоже сестринский пост? Кстати, измерь-ка мне давление… Что-то голова побаливает.
       Гульнара встала с кровати, достала тонометр, фонендоскоп и наложила жгут на материнскую руку.
       - Сто тридцать пять на девяносто. Нормально! – она поцеловала мать в щёку. – Спокойной ночи, мама!
       - Спокойной ночи, доченька! Ложись спать. Мужчины не заслуживают наших переживаний, поверь мне. Они все – эгоисты, и думают только о том, как бы нам, женщинам, голову заморочить, а как только дело сделано, так им до нас уже нет никакого интереса! Поверь мне!
        - Не все же такие, - тяжело вздохнула Гульнара, убирая в шкаф тонометр.    – Не может быть, чтобы все были плохие…
       - Да, наверное, так… - пробубнила сонно мать, обрадованная тем, что дочь не слишком настаивает на её уходе. – А какой он тебе диагноз поставил неправильно? Он, что, тебя осматривал? Раздевал, что ли?
      - Ну, что ты, мама? О чём ты? – замахала руками Гульнара. Мать в этот момент зевнула, прозевав самое интересное. Она не заметила, как дочь вздрогнула, представив, как доктор раздевает её…
      - Я хочу помочь тебе, доченька, а ты говоришь загадками, и поэтому не знаю, как и чем… - засуетилась мать, радуясь тому, что дело пока не зашло слишком далеко, и всё ещё можно было поправить. – Чем ты больна, скажи?
      - Не чем, а кем… - Гульнара прильнула к материнской щеке и нежно поцеловала. – Нравится мне Альберт Валентинович, мама. Очень нравится. А он этого не видит. Не замечает. То есть замечает, только других, а не меня.
      - Сколько ему лет? – нахмурила брови мать, стараясь спрашивать как можно более спокойно.
      - Двадцать восемь, кажется… - задумчиво ответила Гульнара.
     - И до сих пор не женат? – всё более с трудом сдерживала себя мать. – Или разборчив слишком, или хищник, высматривающий жертвы!
     - Мама, о чём ты? – укоризненно покачала головой Гульнара. – Какой хищник? Он женат, у него двое детей!
     - О, силы неба! Только этого нашему дому не хватало! В женатого влюбилась! Гульнара, ты соображаешь, что говоришь? А что делаешь?
      Лимит терпения был исчерпан, и теперь никто не смог бы упрекнуть её в отсутствии выдержки и силы воли.
      - Всё, спокойной ночи, мама. Я так и знала, что ты не поймёшь меня, - сокрушённо сказала Гульнара, легла на подушку и отвернулась к стене.
       - Да, уж, спасибо, доченька, - распалялась мать. Спокойная ночь обеспечена! Женатый человек! Это же надо только подумать! Рустам не годится, нет! Видите ли, он заносчив! Ему быть от чего заносчивым! Из приличной семьи, учился на отлично, блестящая карьера ждёт его!
       - Мама, я прошу тебя, давай не возвращаться к тому, о чём мы с тобой уже говорили, - Гульнара повернулась к матери. – За человека, которого я не  люблю, я всё равно не выйду!
       - А за кого выйдешь, за женатого? – махнула в сторону раскрытого окна мать. – Слушай, а, может, он мусульманин, и у него гарем? А? Будешь младшей женой…
       - Нет, в гарем я не согласна! – рассмеялась Гульнара. – Да, и не мусульманин он.
       - Дочь, мы же с отцом тебе говорили: мы хотим, чтобы ты вышла за человека нашей веры!
       - Да, я разве против, мама… - Гульнара обняла мать за плечи. – Он иногда говорит, я даже не понимаю, о чём. Вроде, русский хорошо знаю, а понять всё
равно не могу… Умный он очень!
       - Ещё бы! – цокнула языком мать. – Заморочил девчонке голову умными словечками. Капканов понаставил…
       - Ничего он не наставил, мама, говорю же тебе: он на меня внимания, наоборот, не обращает. Слышишь, что я тебе говорю: не обращает! А ты -«капканы»!
        - Это тебе кажется, что не расставляет, а я тебе говорю, поскольку знаю жизнь. Расставляет! Не расставлял бы – так и не попалась, куропаточка! А то, зёрнышко за зёрнышком – и вот уже на пороге клеточки! Хош гелдиниз48!
     - Мама, ты у меня мастерица фантазировать! – отмахнулась Гульнара. – Ну, какая клетка? О чём ты? Это ему самому клетку готовят…
     - Кто? – растерялась мать.
     - Врач у нас новая в отделении появилась. Не знаю, откуда. Приходит каждый день, учится, что ли… Вот она его точно в клетку заманивает…
     - Пошла я спать, вот что…
     Словно, преодолевая тяжесть земного притяжения, мать медленно поднялась с кровати, манерно держась рукой за место, где по логике должна была пребывать в страдании материнская душа. Подойдя к окну, она резко захлопнула его, энергично задёрнула шторы, и, с укоризной взглянув на причину своей грядущей бессонницы, неспешно удалилась туда, где сладко посапывал позавчерашний полигамец, вчерашний упрямец, а ныне вполне безобидный подкаблучник.