Майкл Макфол

Сегодня в Вашингтоне в честь Бориса Немцова будет переименована площадь. Это замечательно! Я глубоко сожалею, что не смогу присутствовать на этом историческом событии, чтобы почтить память моего друга, бывшего им два десятка лет. Борис Немцов один из самых принципиальных, харизматичных, привлекательных, умных и забавных политиков, которых я когда-либо знал. (А я работал на Барака Обаму целых пять лет!) Он был и верным, непоколебимым другом, даже во время его пребывания в правительстве и моего пребывания у власти, когда иногда нас разделяли политические разногласия. В последний раз я видел его на моем прощальном приеме в Спасо-Хаусе в феврале 2014 года. Я очень скучаю по нему.

Говорят, что историю пишут «победители». В случае с постсоветской историей России, «победители» изображали Бориса Немцова каким-то маргинальным демагогом. Это неправда. Он сыграл центральную роль в движении России от автократии к демократии и от командной экономики к экономике рыночной. Позже он собрал сначала десятки, затем тысячи, затем сотни тысяч сторонников, сопротивлявшихся возвращению Путина к самодержавию. За это же – за приверженность демократии – он, возможно, отдал и последнюю свою жертву. Прежде всего, Борис был убежденным патриотом. Он любил Россию. Он любил русских. Он лелеял идею о том, что Россия станет великой мировой державой – богатой демократической страной. Когда-нибудь, я надеюсь, в России появится площадь – или, быть может, мост, названный в его честь.

Поскольку «победители» пишут историю, я предлагаю альтернативную версию о месте Немцова в истории последних двух столетий в этом коротком отрывке из моей книги «От холодной войны к горячему миру: американский посол в России Путина» (она выйдет в мае 2018 года). Эти абзацы взяты из третьей главы, под названием «Термидор Путина» (стр. 58-59):

«Путин и путинизм не были предопределены. Путин не был рожден внутренними структурными силами; Ельцин выбрал Путина в качестве своего преемника. Русский народ просто ратифицировал этот выбор. Путин не пришел к власти, опираясь на популярность стиля его руководства или политической программы. Он не пролагал свой путь в Кремль десятилетиями. Он никогда не участвовал в выборах в качестве кандидата, до того, как баллотировался в президенты в марте 2000 года. Он просто оказывался в нужном месте в нужное время. Спустя годы Путин и его кремлевская команда с помощью пропаганды навязали идею о российском общественном спросе на его руководство, утверждая, что Путин не был избранным преемником Ельцина, что он не поддерживал политику Ельцина и что в действительности Путин был антитезой первого президента России. Но факты о возвышении Путина противоречат этим утверждениям. И самыми мифическими являются слова ревизионистов о массовом запросе на Путина и его идеи.

Откуда мог появиться такой запрос? Никто не знал о Путине весной 2000-го года. Более того, у Ельцина были и другие варианты преемников. Выбор Путина не был неизбежным. Самое интересное, что Ельцин намекал на избрание Бориса Немцова своим наследником. Ельцин много лет восхищался Немцовым, видя в нем черты своего молодого «я», умного, харизматичного и амбициозного демократа с Урала. В марте 1997 года Ельцин назначил Немцова, тогда губернатора Нижегородской области, первым заместителем премьер-министра. Тогда многие интерпретировали это как продвижение Немцова Ельциным в качестве своего преемника. Немцов взялся за олигархов и отстаивал популярные идеи, вроде деклараций о доходах всех государственных чиновников. Немцов остался и после того, как Ельцин уволил премьер-министра Черномырдина и заменил его новым молодым главой правительства Сергеем Кириенко. Однако правительство Кириенко проработало только несколько месяцев и было снято в результате финансового кризиса августа 1998 года. Хотя Немцов не несет никакой личной ответственности за этот экономический крах, его репутация пострадала в той же степени, как и репутация любого другого члена правительства в то время. Если бы дефолт не случился, Ельцин, возможно, остановил бы свой выбор на Немцове, а мир, возможно, никогда бы не услышал о Владимире Путине».

Большинство россиян помнит Немцова как лидера оппозиции, который организовывал массовые демонстрации против авторитарного режима Путина. Но я знал его почти два десятилетия в иной роли. Когда он был популярным, успешным, демократически избранным губернатором в Нижнем Новгороде. Немцов смело проводил радикальные экономические реформы, но при этом сумел получить народную поддержку и защитить свою репутацию. Я также помню Немцова как первого вице-премьера, спорившего с олигархами и боровшегося с коррупцией – это был один самых главных его приоритетов. У него были необходимые навыки и харизма для того, чтобы стать успешным президентом. Успешным демократическим президентом.

Финансовый кризис 1998 года прервал восхождение Немцова к верховной власти. Но и другой фактор сыграл свою роль: страх Ельцина о возмездии после ухода со своего поста. Ельцин предпочел полковника КГБ Немцову или другим кандидатам, потому что хотел преемника, который смог бы защитить его семью и его активы. Будучи членом группы силовиков, то есть силовых министров, Путин, скорее всего, оказал более серьезную защиту, чем смог бы Немцов или кто-то другой, с более демократической ориентацией.

Эта статья написана для американского издания the Washington Post

На прошлой неделе я принимал нового российского посла в Соединенных Штатах, Анатолия Антонова, в FSI, Институте международных исследований Фримана Спогли Стэнфордского университета. В прошлом году, я точно так же принимал его предшественника, Сергея Кисляка, для проведения как непубличной дискуссии, так и публичного разговора в Стэнфорде. Однако в этот раз общественная реакция на мое отношение к этому, как к нормальной работе нашего института и нашего университета, проявилась в виде всевозможных негативных и настороженных комментариев. В твиттере некоторые из моих фолловеров спрашивали меня, почему я принимаю «военного преступника». Многие другие мои подписчики в фейсбуке и твиттере – русские, американцы и украинцы — начали говорить, что я продался российскому правительству, чтобы выбраться из российского санкционного списка (сейчас я не могу приехать в Россию, я стал первым бывшим послом в России, лишенным этой привилегии, после Джорджа Кеннана в 1952-м году). Другие предупреждали меня, иногда с юмором, иногда серьезно, что теперь я стану предметом расследования ФБР. Один сомнительный русскоязычный вебсайт назвал меня русским шпионом! Как американский посол в Российской Федерации я обвинялся в планировании революции против Путина и его правительства. Теперь меня обвиняют в том, что я работаю на Кремль!

Истерическое внимание к обычной публичной презентации, сделанной российским послом в американском университете – это доказательство некоторых крайне нездоровых трендов, существующих сегодня в отношениях между Соединенными Штатами и Россией. По основным политическим вопросам наши государства имеют серьезные разногласия. Любой, кто читает мои тексты, посвященные этим вопросам, знают, какую позиция я занимаю. Аннексия Крыма, проведенная президентом Путиным, или вторжение на восток Украины, российские военные действия в Сирии, которые приводят к гибели слишком большого количества мирных граждан, и посягательство Кремля на американский суверенитет в ходе президентских выборов 2016 года – все это вопиющие действия, на которые Соединенные Штаты и наши союзники справедливо реагируют. В своей презентации в Стэнфордском университете, посол Антонов изложил большое количество жалоб, высказанных его правительством относительно действий США. Но существование глубоких политических противоречий — а иногда непримиримых разногласий – не означает, что русские и американцы должны перестать разговаривать друг с другом. Нет более греха в дипломатии, чем конфликты, основанные на недопонимании и заблуждениях. И это происходит чаще, когда правительства разных стран и их общества не взаимодействуют друг с другом.

Я аплодирую попыткам посла Антонова наладить диалог с негосударственными организациями, такими, как мой институт в Стэнфорде. Я хочу, чтобы наше общество слышало напрямую представителя российского правительства. Теперь они лучше знают позицию российского государства. Параллельно с этим, я приглашаю в Стэнфорд ведущих фигур российского гражданского общества, украинского гражданского общества, а также официальных лиц украинского правительства. В ту же самую неделю, когда к нам приезжал Антонов, мы также принимали в нашем кампусе украинского посла Валерия Чалого. А кроме того, Слава Вакарчук (лидер украинской группы «Океан Ельзи», который занимается и политической деятельностью, — прим. ред.) выступал в моем институте на прошлой неделе. (Антонову следовало прийти всего на пару дней раньше, чтобы послушать это потрясающее выступление!) Это то, что университеты должны делать: предоставлять платформу для изучения и взаимодействия разных точек зрения.

Я был встревожен, услышав о сложностях, возникающих со встречами посла Антонова с другими американскими официальными и оппозиционными лидерами. Ему следует встречаться со всеми – американскими активистами, занимающимися правами человека, генералами Пентагона, бизнес-лидерами, представителями ФБР и ЦРУ, сенаторами-демократами и республиканцами, как и с их коллегами в Палате представителей, и даже с лидерами политической оппозиции, которая сейчас не представлена в руководстве США. Чем больше встреч, тем лучше. И Кремлю следует разрешить такие же встречи послу Хантсману, который не так давно сообщил, что вынужден был отменить запланированное путешествие на Дальний Восток, поскольку руководители местных администраций отказались с ним встречаться. Я надеюсь, что встреча между конгрессвумен Нэнси Пелоси и Антоновым состоится, и точно так же я надеюсь, что состоится встреча между Алексеем Навальным и Хантсманом.

Мы, американцы, тоже должны прекратить криминализировать взаимодействие с русскими и вообще с иностранными официальными лицами. Американские национальные интересы не в том, чтобы постоянно думать, что каждая встреча между частным американским гражданином и российским чиновником (или любым другим иностранцем) – это нарушение древнего закона Логана от 1799 года (Закон, преследующий за переговоры граждан США, не обладающих соответствующими полномочиями, с официальными представителями стран, с которыми США находится в  конфронтации: текст закона). Действительно ли мы хотим, чтобы каждая встреча между аналитическими командами из двух стран согласовывалась с Госдепартаментом? Должен ли я сейчас перестать критиковать внешнюю политику Трампа, когда говорю об отношениях с Китаем (я делал это несколько недель назад) или его встречу с представителями Северной Кореи (я делал это на прошлой неделе) из страха, что буду обвиненным в подрыве дипломатических усилий нынешней администрации? Обязан ли Генри Киссинджер не подвергать сомнению линию партии, когда встречается с президентами, с Путиным или Си Цзиньпинем? Этот путь не приведет ни к чему хорошему. Эта истерия должна закончиться.

Конечно, сговор с иностранными агентами, направленный на победу в выборах, это неправильно. Нельзя терпимо относиться к принятию кандидатом поддержки от иностранного государства в его предвыборной кампании. Но встреча с послом Антоновым не должна вызывать страх, ее нужно приветствовать.

Согласиться на встречу не означает согласиться по вопросам наших отношений. Факт встречи также не является подтверждением легитимности или уступки. Это называется дипломатией. И когда это случается между государственными официальными лицами и лидерами негосударственных или частных организаций, это называется общественной дипломатией. Сегодня они обе нужны нам в еще большем количестве в американо-российских отношениях.

К сожалению, как и многие дебаты по вопросам национальной безопасности в наши дни, наша национальная дискуссия о том, что делать с растущей северокорейской угрозой, быстро застряла между двумя полярно противоположными позициями. С одной стороны президент Трамп угрожает упреждающим военным ударом (я перефразирую его заметки более аналитическими терминами) в ответ на новые угрозы со стороны северокорейского режима. Следом противники Трампа выступили за совершенно противоположный вариант — переговоры с Ким Чен Ыном. Оба этих варианта не годятся. На самом деле угрожать ядерной войной или предлагать переговоры — это, в лучшем случае, неполные стратегии, а в худшем случае, лозунги, с помощью которых нужно решить одну из самых насущных проблем нашей национальной безопасности. Вместо этого нам необходима, во-первых, четко поставленная цель, а во-вторых, разумное сочетание дипломатии и давления — принудительная дипломатия — для достижения этой задачи национальной безопасности.

Принудительная дипломатия хорошо послужила Соединенным Штатам в сдерживании, а затем в уменьшении советской угрозы во времена Холодной войны. Эта же стратегия может сработать против гораздо менее грозного врага — Северной Кореи. Как и Сталин, Ким Чен Ын — безжалостный диктатор, способный совершать чудовищные преступления против своих граждан. Но он не иррационален. Как и его деда и отца, его можно припугнуть. И он может быть способен пойти на сделку.

Все эффективные решения в сфере национальной безопасности должны начинаться с определения задач, прежде чем приступать к разговорам о том, как их достичь. Сейчас наши задачи в отношении Северной Кореи плохо определены, и их множество. Некоторые, включая чиновников из администрации Трампа, выступают за ядерное разоружение. Другие стремятся к смене режима и воссоединению. Уменьшение ядерной программы Северной Кореи посредством ограниченных военных атак является третьей задачей. Четвертый лагерь поддерживает идею отстранения Ким Чен Ына от власти, или обезглавливание режима. Пятая группа выступает за более скромную цель — возобновление переговоров с правительством Северной Кореи. Сама администрация Трампа посылает противоречивые сигналы о своих целях.

На данный момент все эти задачи должны быть отложены. Пока Ким Чен Ын и его режим остаются у власти, денуклеаризация не может быть реалистичной целью. Северокорейский лидер логично считает, что обладание ядерным оружием помогает сдерживать угрозы в адрес его режима, в том числе и прежде всего, со стороны Соединенных Штатов. Никакое принуждение или дипломатия не убедят его в противном. Смена режима с помощью зарубежных сил или устранение лидера также не является реалистичной задачей. К сожалению, северокорейская диктатура продемонстрировала реальную устойчивость к голоду, санкциям и международной изоляции. Американские усилия по укреплению внутренней оппозиции не добавили давления на режим. Убийство или устранение, даже если бы это могло быть сделано (а я скептически настроен в этом плане), не заставит следующего северокорейского лидера отказаться от своего ядерного оружия. Напротив, эффект будет совершенно противоположным. И мало что может мотивировать северных корейцев защищать свое правительство так, как подобный поступок. Возобновление переговоров также не должно быть нашей основной задачей. Переговоры — это средства для достижения цели, а не сама цель.

Вместо этого в краткосрочной перспективе мы должны уделить особое внимание заморозке северокорейских ядерных и ракетных программ. Ранний контроль над вооружениями во время Холодной войны (ОСВ) замедлил темп приобретения ядерного оружия, создав пример для возможного сокращения вооружений на более поздних переговорах (СНВ). Та же последовательность должна быть теперь применена в случае Северной Кореи. Задача заморозить северокорейские ядерные и ракетные программы пойдет на пользу американской национальной безопасности, а также безопасности союзников. Эта задача также реалистична.

То, что сейчас эта задача не поставлена, отрицательно влияет на нашу безопасность. Если Ким Чен Ын продолжит беспрепятственно развивать ядерные и ракетные программы Северной Кореи, южнокорейские лидеры придут к выводу, что им нужно приобретать собственное ядерное оружие. Если Южная Корея будет двигаться в этом направлении, за ней последует Япония. Администрация Трампа также не будет терпеливо наблюдать за тем, как улучшаются межконтинентальные баллистические ракеты Северной Кореи (МБР). Стратегическое терпение не является жизнеспособной стратегией.

После того, как цель заморозить ядерные и ракетные программы Северной Кореи четко определена, нашим следующим шагом должна быть разработка сложной, тонкой, многогранной стратегии ее достижения, сочетая кнут и пряник. Принудительная дипломатия.


Первый шагом в формулировании и реализации эффективной стратегии для достижения этой цели должна стать ясность. Ким Чен Ын должен ясно понять, чего мы добиваемся. Важно заявить четко, что смена режима, упреждающий удар или переговоры — это не наши цели. Неоднозначность наших целей может вызвать опасные действия Северной Кореи, которые основываются на неверных представлениях. К примеру, Ким Чен Ыну нужно понять, что развертывание американских войск направлено на сдерживание нападения со стороны Северной Кореи и не является подготовкой к упреждающему удару.

Второй шаг успешной стратегии «принудительной дипломатии» — достижение консенсуса по вопросу нашей цели среди постоянных членов Совбеза ООН. Китай, конечно, ключевая страна на этом этапе, но Пекину будет легче согласиться с нашими предложениями, если это будет сделано в контексте одобрения других стран.

Давление на Китай для решения нашего конфликта с Северной Кореей не сработает. У Си Цзиньпиня иная оценка угрозы со стороны КНДР, чем у президента Трампа, и США не могут мобилизовать достаточное давление на Китай, чтобы побудить его руководство воздействовать на Ким Чен Ына. Вместо этого наш подход к Китаю должен быть взаимовыгодным: если мы будем работать вместе, чтобы заморозить северокорейскую ядерную программу и производство ракет, то призрак войны исчезнет, угроза смены режиму уменьшится, мы будем видеть стабильность и нормализацию ситуации. Это лучшее предложение китайским лидерам, чем стратегия угроз, направленная на то, чтобы заставить их принудить Северную Корею.

В-третьих, после достижения консенсуса среди постоянных членов Совбеза ООН, Ким Чен Ыну нужно будет предложить два варианта: большее давление в ответ на непримиримую позицию, меньшее давление в ответ на сотрудничество. Совет безопасности ООН должен четко заявить, что санкции будут ужесточены, в том числе (самое главное) будет сокращена возможность импорта нефти и будет введен запрет на вход и выход судов из портов КНДР, если Ким Чен Ын продолжит разработку ядерной и ракетных программ. Нет необходимости ждать, пока еще один тест межбаллистической ракеты не приведет к усилению давления. Параллельно Совет безопасности ООН должен четко заявить, что санкции будут постепенно сокращаться, если северокорейский диктатор согласится заморозить свои ядерные и ракетные программы и разрешит международным инспекциям проверять соответствие Северной Кореи своим обязательствам. Чтобы способствовать возможности такого соглашения, США должны публично заявить, что не будут наносить упреждающий удар по Северной Корее. Администрация Трампа должна также выразить готовность придерживаться заключенной с Ираном ядерной сделки. Если мы не сможем соблюдать эти договоренности, то почему северокорейский режим должен считать, что мы будем соблюдать новое соглашение с ними?

Механизм согласования этой сделки должен опираться на двусторонний подход, который США использовали с Ираном в течение нескольких последних лет: один «тихий» диалог между двумя странами и несколько открытых публичных многосторонних диалогов. Вместо формата P5+1, который используется с Ираном, шестисторонние переговоры (Китай, Япония, КНДР, Россия, Южная Корея и США) послужат надлежащим форматом для проведения такой многосторонней дипломатии.

Четвертое. Вместе с тем, чтобы предложить Ким Чен Ыну две опции, США и наши союзники должны усилить сдерживание, чтобы указать Северной Корее на опасность войны и чтобы успокоить наших азиатских партнеров. Укрепление противоракетной обороны на всех уровнях — THAAD в Южной Корее, Японии, на Гуаме и на Гавайях, SM3 и SM6 на кораблях Aegis в Тихом океане, и наземные перехватчики (GBI) на Аляске и в Калифорнии — имеют важное значение. Если Северная Корея запускает ракету с берегов Гуама, мы должны ее сбить. Китай не будет этим доволен, но президент Трамп должен предложить Пекину такую же сделку, какую Обама предложил россиянам в отношении вопроса развертывания нашей ПРО в Европе против Ирана: «Если иранская угроза будет ликвидирована… исчезнет и движущая сила для строительства ПРО в Европе».

Кроме того, США и Южная Корея должны договориться, чтобы Сеул получил право приобретать и размещать больше ракет, чтобы увеличить потенциал нашего союзника на Корейском полуострове. Развертывание Рейганом ракет «Першинг» в Западной Германии, в ответ на аналогичное действие СССР с ракетами средней дальности на своей территории, помогло привести к серьезным переговорам с Советским Союзом по контролю над вооружениями. Эти переговоры в конце концов привели к Договору о ликвидации ракет средней и меньшей дальности из арсеналов обеих стран. В более общем плане, расширение сети более крупных военных активов в Азии, начатое президентом Обамой, должно быть ускорено.

Пятое и последнее, мы должны поддерживать долгосрочную цель денуклеаризации, понимая при этом, что наиболее вероятная стратегия для достижения этой цели состоит в постепенной международной интеграции, а не в конфронтации с этим уже крайне изолированным государством и обществом. В долгосрочной перспективе более активное взаимодействие с правительством и обществом КНДР — через торговлю, путешествия, международный обмен, увеличение информационных потоков — в конечном счете, создаст условия для внутриполитических изменений, как это произошло с Советским Союзом. В частности, чем больше знания северные корейцы получат о жизни в Южной Корее, тем быстрее они захотят того же. Взаимодействие Рейгана с Горбачевым, а не изоляция и конфронтация, помогли создать благоприятную международную обстановку, которая способствовала внутренним политическим изменениям в Советском Союзе. Противостояние северо-корейскому режиму только усилило тоталитаризм, это дало Ким Чен Ыну врага в лице Соединенных Штатов, врага, который был нужен ему для оправдания своей диктатуры. Со временем стратегия взаимодействия и большей открытости даст иной эффект.

Принудительная дипломатия в отношении Северной Кореи в прошлом не удалась. Однако эти, более ранние попытки, включая самые смелые — в период администрации Клинтона, определили денуклеаризацию как конечную цель. Изменять конечную цель с денуклеаризации на замораживание ядерных программ неправильно, это очевидно. Никто не хочет жить с Северной Кореей, обладающей ядерным оружием. Но заявления о необходимости ядерного разоружения без эффективной стратегии для достижения результата — это не проводимая политика, а просто надежда. Сейчас нам нужна краткосрочная программа замораживания северокорейской ядерной программы, чтобы иметь какие-то шансы достичь «безъядерного» мира в будущем.

Оригинал

На прошлой неделе, президент Дональд Трамп уволил своего главного стратега, Стива Бэннона. Его отставка — важный поворотный момент в президентстве Трампа. Бэннон был больше, чем главным стратегом. Он был идеологическим лидером «альт-правых» в Белом Доме. В течение многих лет, перед тем как присоединиться к кампании Трампа в последние месяцы выборной гонки, Бэннон отстаивал антилиберальные, популистские, националистические темы — со своей жердочки, будучи редактором и главой интернет-сайта Breitbart News. Он называл себя защитником белого рабочего класса (особенно его мужской части). Затем он представил эти идеи во время кампании Трампа и помог Трампу выиграть выборы в прошлом ноябре. В начале его президентства, многие комментаторы называли Бэннона наиболее могущественным человеком в руководстве страны после главы государства.

Как я уже писал здесь, у Бэннона много идеологических сходств с другими националистами-популистами в Европе и России. Он восхищался Путиным, и надеялся создать консервативный, основанный на общей расе, союз с Россией против исламского мира (суннитов и шиитов), а также Китая. Этот проект не осуществился. Бэннон ушел.

В более общем плане пророссийская фракция в Белом Доме уже потеряла двух самых важных лидеров — Бэннона и генерала Флинна. Но один важный член этой фракции — самый важный игрок — все еще остается: президент Дональд Трамп. Но его желание добиться прорыва в отношениях с Россией ослабло. Сейчас у него много других забот — много проблем как дома, так и за рубежом, чтобы уделять много времени хорошо продуманной стратегии по построению более тесных связей с Путиным и российским правительством. Его способность заниматься этим также сильно ограничена. Закон о новых санкциях, который он подписал, ограничивает его свободу маневра. Расследования Конгресса и судебные расследования по связям Трампа и России в течение американских выборов 2016-го года продолжаются. Последние обсуждения крутятся вокруг возможного раскрытия схем отмывания денег между людьми, окружающими Трампа и российскими бизнесменами, связанными с Кремлем. В этих условиях у Трампа не такие большие возможности проявить свою креативность в отношениях с Россией. Более того, в Белом Доме он теперь одинок. После ухода Бэннона, глава Совета по национальной безопасности генерал Герберт МакМастер теперь получит больший контроль в формулировании тем, связанных с угрозами США. Его последний проект для американской армии (до того, как он пришел в Белый Дом) — более всеобъемлющая и эффективная стратегия по сдерживанию российской агрессии в Европе.

Руководитель Госдепартамента, госсекретарь Тиллерсон, все еще склонен к большему взаимодействую с Москвой. Но сам он находится в осаде. Многие не впечатлены ни его внешней политикой, ни управленческими способностями. Некоторые уже прогнозируют, что он покинет пост к концу года.

Из всех членом Совета по национальной безопасности, министр обороны Джеймс Мэттис (мой бывший коллега по Стэнфорду), похоже наиболее влиятелен в вопросах внешней политики. Президент Трамп слушает его. В Пентагоне Мэттис остается крайне популярным, представляя единый взгляд Министерства обороны на вопросы национальной безопасности, включая политику США в отношении России. Этот взгляд — Россия не является нашим другом.

Со своего насеста в Bretbart, Бэннон пообещал вести войну против своих врагов в Белом Доме, Конгрессе и где угодно еще. Кажется, что сейчас, он решил атаковать МакМастера, так называемых «либералов» в Белом Доме (включая зятя Трампа Джареда Кушнера) и лидеров Республиканской партии в Палате представителей (в большей степени, чем демократов). Настоящая кровавая баня может произойти в Республиканской партии, что ослабляет их шансы на выборах в Палату представителей в ноябре 2018 года. Если демократы возьмут в ней большинство, они смогут ограничить Трампа еще больше, в том числе во внешней политике, а особенно в отношениях с Россией. Демократы не забыли, что Кремль помог Трампу победить Хиллари Клинтон в 2016 году.

Следовательно, возможностей для существенно нового сотрудничества США и России в период президентства Трампа становится намного меньше. Россия и Америка всегда должны сотрудничать по вопросам ядерного оружия (т.е. продлить договор СНВ), по вопросам угрозы распространения таких вооружений (т.е. по Северной Корее) и по вопросам терроризма. Но какая-либо более масштабная повестка кооперации между нашими двумя странами кажется невозможной, пока Трамп находится в офисе.

Раньше считалось, что российские аналитики традиционно верили, что Кремль предпочитает иметь дело с республиканцами: они более жесткие по отношению к России, а следовательно, пользуются большим доверием у себя дома, что помогает претворять их решения в жизнь, без каких-либо обвинений в мягкости по отношению к России (или СССР). Но, может быть, наоборот? Спросите, лучше ли на самом деле были бы отношения США и России, если бы сегодня в Белом Доме была Хиллари Клинтон? Я думаю, да.

Несмотря на все проблемы в российско-американских отношениях, россияне все еще могут приехать в США, чтобы хорошо провести время. Спросите Сергея Лаврова, насколько прекрасна Америка. Судя по улыбкам и смеху вместе с президентом Трампом в Овальном кабинете, его визит в Вашингтон на прошлой неделе прошел отлично. Администрация Трампа осыпала российского министра иностранных дел радостными разговорами о сотрудничестве в борьбе с терроризмом, избегая какой-либо дискуссии о демократии и правах человека. Я надеюсь, что когда-нибудь будет опубликован полный протокол встречи (Memorandum of Conversation) Трампа и Лаврова. (Президент Путин, опубликуйте свою версию!). Помимо засекреченной информации, которую передал собеседнику Трамп, и хвастовства Трампа об увольнении Коми, я полагаю, в этом протоколе будет информация о том, что они не обсуждали – аннексия Крыма, атаки на Навального или нарушение Россией суверенитета США в ходе президентских выборов 2016 года. Будь я Лавровым, я бы тоже смеялся.

Лаврову, впрочим, стоит быть осторожным, чтобы не перепутать слова Трампа (или отсутствие слов) с внешней политикой его администрации, отношением американцев к России, или какими-то фундаментальными изменениями в том, кто такие американцы. На пресс-конференции после встречи с Трампом министр Лавров радостно сообщил: «Наш диалог на данный момент свободен от идеологии, которая была очень типична для администрации Обамы… И Трамп, и госсекретарь, и его администрация, как я сегодня в очередной раз понял, — деловые люди, и они хотят достичь договоренностей не для того, чтобы кому-то продемонстрировать свои достижения с точки зрения идеологических предпочтений».

Именно так Лавров говорил о президентах Буше и Обаме, когда они только пришли к власти. В начале эти новые американские президенты превозносились как далекие от идеологии прагматики, в контрасте с предыдущим президентом. Я очень хорошо помню первую встречу Лаврова с президентом Обамой в мае 2009 года. Я там был. (Я написал MemCon!) Он сказал почти то же самое об Обаме, в противовес идеологизированной, навязывающей свободу команды Буша. И все же, в конце правления Буша и Обамы, российское правительство ругало обоих этих американских президентов как идеологов. Мое предсказание — мы станем свидетелями такой же модели поведения в случае с Трампом.

Безусловно, идеология Трампа иная. Споры об американской внешней политике происходят не между партиями, но внутри них. Одни дебаты идут между изоляционистами и интернационалистами. Другие — между либералами-вилсонианцами (или «неоконсерваторами» в Республиканской партии,) и реалистами — теми, кто верит в продвижение демократии за рубежом и теми, кто не верит. Трамп является экстремистом в отношении этих двух споров  — он изоляционист и реалист. Это отличает его от любого президента со времен Второй мировой войны.

Но убеждения Трампа в отношении этих споров также поверхностны. Помните, этот «реалист» уже бомбил Асада по гуманитарным соображениям? («Идеолог» Обама этого никогда не делал.) Точно так же кандидат Трамп обещал разорвать договоры и торговые сделки, в соответствии с изоляционистским мышлением. Но президент Трамп обнял китайского президента Си, передумал разжигать торговую войну с Китаем и похвалил американские альянсы, в противоположность изоляционистскому мышлению.

Тем не менее, даже если Трамп хотел заключить «прагматичные», «неидеологические» сделки с Россией, многие в его администрации не готовы к этому. Это еще один урок американских президентств. Они никогда не бывают сугубо реалистическими или либеральными, изоляционистскими или экспансионистскими, но всегда являются смесью. Возможно, Рейган верил в идею расширения свободы во всем мире больше, чем любой другой американский президент за последние семьдесять лет, но он был способен на «прагматические» сделки с диктаторами. Напротив, Никсон был самопровозглашенным реалистом, но не мог полностью игнорировать вопросы прав человека.

Эпоха Никсона преподает третий урок американской внешней политики. Если президенты пытаются полностью игнорировать вопросы демократии и прав человека, на сцене появляются другие влиятельные фигуры — Конгресс США, неправительственные организации, религиозные группы, и американские избиратели. Поскольку Никсон стремился к разрядке с Советским Союзом, Конгресс США добавил поправку Джексона-Вэника к Закону о торговле 1974 года. Когда Рейган выступал за конструктивное взаимодействие с Южной Африкой, студенты университетов (включая меня), общественные организации и, в конечном счете, Конгресс США объединились, чтобы законодательно наложить санкции на режим апартеида.

Трамп будет особенно стеснен в проведении «прагматичной» политики в отношении России из-за продолжающихся расследований о вмешательстве России в наши президентские выборы. Это нарушение нашего суверенитета, в конце концов, не было прагматическим или неидеологическим актом, поэтому многие американцы будут крайне возмущены Белым домом, если Трамп попытается его проигнорировать.

Я все время вкладываю в кавычки слова «прагматизм» и «неидеологизм», потому что, безусловно, «прагматизм» одного человека — это «идеология» другого человека. На мой взгляд, у Путина есть очень четкая идеология, которую он также энергично проводит в международных отношениях. У него есть свои идеологические союзники — Ле Пен, Асад и тд. — и он противостоит своим идеологическим врагам. Скажем это как есть.

На протяжении десятилетий Путин и его команда призывали американцев прекратить попытки изменить Россию. Может быть, российским политикам стоит перестать пытаться изменить Америку? Наивно и, конечно, непрагматично для российских политиков мечтать о сотрудничестве с Америкой, которая думает и действует, как Россия на мировой арене. Вместо того, чтобы надеяться, что мы станем такими же, как они, может быть, этим российским лидерам стоит просто принять нас такими, какие мы есть? В противном случае, даже с Трампом они снова будут разочарованы через четыре или восемь лет, обвинив нас в разрыве двусторонних отношений, как это было в конце правления Буша и Обамы.

Господин Лавров, перестаньте быть таким романтиком. Не обманывайтесь насчет Трампа. Мы никогда не будем такими, как вы!

Провал попытки президента Трампа отменить программу здравоохранения Obamacare в прошлую пятницу может показаться чисто внутренним американским вопросом. Но шокирующая неудача Трампа, особенно в самом начале его президентского срока, будет также иметь негативные последствия для его внешнеполитической повестки, включая по-прежнему формирующиеся идеи по поводу России.

Президент Трамп утратил преимущество. В течение двух лет предвыборной кампании он обещал отменить Obamacare. И вот так, всего через несколько недель попыток, он проиграл. Его критики чувствуют себя смелее, а люди, которые его поддерживают, нервничают. Популярность Трампа в стране колеблется в районе 36%, это самый низкий показатель для любого президента на этом этапе их сроков. Возможно, Трамп сейчас более популярен в России, чем в Америке.

Такой внутриполитический контекст создает большие сложности для проведения радикально новой внешней политики. Обещанные Трампом изменения в отношениях с Россией были наиболее серьезными из всех. Он бросал вызов не только всем демократам, но и почти всей Республиканской партии с его предложениями попытаться просто ужиться с Путиным, закрыв глаза на прошлые противоречия, включая Крым, Восточную Украину или Сирию. Сам Трамп, возможно, все еще хочет продолжить эти изменения, но может больше не иметь достаточной политической поддержки.

Более того, его собственный политический капитал сейчас сократился. Действительно ли Трамп хочет растратить тот политический капитал, который у него остался, на то, чтобы добиться от американской элиты и народа нового сближения с Путиным? Вряд ли. У него есть куда более приоритетные задачи, включая, в первую очередь, налоговую реформу, и, возможно, новый законопроект о расходах на инфраструктуру. С внешнеполитическими шагами придется подождать, особенно такими противоречивыми, как новая разрядка обстановки с Россией.

Трамп еще более сдержан в плане изменений политики в отношении России из-за продолжающегося расследования о влиянии России на американские президентские выборы в 2016 году, и из-за возможного сговора между его советниками и российскими официальными лицами. Неожиданностью на слушаниях по этому вопросу, которые проходили на прошлой неделе, стало то, что директор ФБР Коми публично заявил, что бюро проводит расследование этих предполагаемых связей. Никто не ожидал, что он сделает такое заявление «под запись». Но он сделал.

Более того, не похоже, что команда Трампа сосредоточена на пересматривании политики по России. Восемь лет назад, в марте 2009 года, я работал в Белом доме в Совете национальной безопасности, курировал нашу политику в отношении России. К этому времени в 2009 году администрация Обамы уже одобрила новую программу, которая стала известна как «перезагрузка». Заместитель госсекретаря Бернс и я отправились в Москву в феврале 2009 года, чтобы доставить письмо Обамы Медведеву, в котором был изложен наш новый подход. Это было подробное письмо, охватывающее все, от противоракетной обороны до торговли и инвестиций. Вице-президент Байден тогда уже выступил с речью о перезагрузке на Мюнхенской конференции по безопасности в феврале 2009 года. Клинтон и Лавров встретились в Женеве в марте, а несколько дней спустя, 1 апреля 2009 года, президент Обама и президент Медведев впервые встретились в Лондоне. Они провели очень содержательную встречу, которая дала несколько конкретных результатов, в том числе, основные наброски по содержанию нового договора START о сокращении вооружений, а также согласие на транзит американского летального оружия через Россию на пути в Афганистан (то, что мы тогда назвали Northern Distribution Network) и планы по созданию Двусторонней президентской комиссии, которая через несколько месяцев была официально сформирована в Москве.

Для сравнения, администрация Трампа пока еще очень мало сделала для разработки своей политики по России — никаких обсуждений, крупных речей, подробных писем, конкретных результатов. Секретарь Тиллерсон совершит свою первую поездку в Москву на этой неделе — это хороший знак. Но неизвестно, что он сможет сказать, так как пока нет ясности, какова политика Трампа в отношении России. Фиона Хилл, у которой в итоге будет моя прежняя должность в Совете национальной безопасности (и, скорее всего, больший опыт работы), пока еще даже не начала работать в Белом доме. Они очень медленно продвигаются в выстраивании своей политики по России.

Кроме того, Путин не облегчает задачу Трампу. Аресты сотен мирных демонстрантов в минувшие выходные только увеличили вес любой инициативы Трампа в отношении России.

А может, Путин именно этого и хочет. Может быть, он никогда серьезно не рассматривал вариант установить иные отношения с президентом Трампом. Он предпринял очень мало попыток для налаживания контакта, для того, чтобы заявить об изменении своей политики. И для внутренних целей трудно не иметь США в качестве врага. Кто виноват в том, что российские подростки вышли на улицы в прошлое воскресенье? Путин не может больше обвинить Клинтон! Кремль не может больше обвинить меня в разжигании цветной революции в России! (Или может?)

Надеюсь, что я ошибаюсь. Надеюсь, что есть шанс для создания более конструктивных отношений между нашими двумя странами на основе общих интересов, признания международных законов и уважения общечеловеческих ценностей. Сейчас, однако, этот импульс, кажется, угасает в Вашингтоне, и, возможно, даже никогда и не появлялся в Москве.

Перевод: Алексей Соломин, Кира Тверская

Отставка Майкла Флинна и назначение генерала Герберта Рэймонда МакМастера главой Совета по национальной безопасности в Белом доме должны разрушить все мечты о великом союзе между США и Россией в эпоху «Трамп-Путин». Трое из важнейших людей, принимающих решения в руководстве Совета по национальной безопасности — МакМастер, госсекретарь Тиллерсон, министр обороны Мэттис, — все они имеют трезвые, реалистичные представления о России и международных отношениях в целом. Они не мечтатели, которые надеются, что идеология — иудейско-христианский союз против ислама и Китая — может объединить две страны. Они реалисты.

Мэттис уже неоднократно открыто заявлял о своих взглядах на Россию. Они весьма близки политике администрации Обамы. В ходе множества моих разговоров с генералом Мэттисом на протяжении последних трех лет в Гуверовском институте, где мы оба работали, мы редко бывали несогласны по поводу политики русских.

Герберт Рэймонд, мой друг и коллега в Гуверовском институте с 2001 года, должен был выступать в Стэнфорде в следующем месяце с темой «Как ограничить Россию в Европе». Он также не является ни мечтателем, ни идеалистом насчет мира в целом и насчет России в частности. Ничего из того, что я знаю о взглядах на мировое устройство Герберта не предполагает, что он поддержал бы признание Крыма частью России, снятие американских санкций, наложенных в ответ на российское вторжение на восток Украины, или согласился бы с большой коалицией с российскими вооруженными силами для борьбы с ИГИЛ в Сирии. Герберт Рэймонд не принимал идеологию Бэннона, о которой я писал пару недель назад, если только не стал разделять ее тайно в последнее время. На самом деле, я предполагаю серьезные столкновения между Бэнноном и его идеологическими противниками в Белом Доме (к примеру, Стивеном Миллером и Себастьяном Горкой), а также с Гербертом и его людьми. Я бы никогда не стал недооценивать интеллектуальные и деятельные возможности МакМастера. Он очень уверенный, стратегически мыслящий эксперт, который не пойдет на легкие уступки ни перед кем, включая Президента. Он, кроме того, подкованный бюрократ, который знает, как работать с системой и с теми, кто ее окружает — прессой и членами Конгресса, чтобы достичь своих целей. А Трамп не может уволить его, по крайней мере в ближайшее время. Это выставило бы президента очень слабым.

Взгляды Тиллерсона о России еще не так хорошо известны. Большинство из тех, кто надеется на прорыв в российско-американских отношениях, верили, что он станет союзником. В конце концов, он заключил действительно серьезную сделку с Путиным, возможно самую серьезную сделку из когда-либо совершенных, и это дает ему определенный опыт и склоняет его к совершению внешнеполитических сделок с Кремлем. Мои друзья, которые знают его хорошо, однако, напоминают, что его прошлый опыт работы с Россией означает, что он хорошо знает Россию и Путина, и поэтому не имеет романтических иллюзий. Более того, до сих пор Тиллерсон оставил очень незначительный след в формируемой концепции внешней политики. Он не участвует во встречах с главами государств в ходе их визитов. Его публичные выступления на тему внешней политики отсутствуют. Госдепартамент даже не беспокоится о проведении пресс-брифингов (вы разве не скучаете по Джен Псаки?) Может это и изменится — всего только месяц прошел — но кое-что уже сейчас позволяет предполагать, что его взгляды не имеют значения.

Кстати, двое из троих ключевых десиджмейкеров — бывшие (и, полагаю, будущие) сотрудники Гуверовского института. Американистам в России на заметку: Стэнфорд больше влияет на внешнюю политику США, чем полагает большинство в России!

Темная лошадка — это, конечно, Трамп. И в конце концов, он президент. Трое людей, о которых идет здесь речь, являются его советниками. Его проблема, однако, в том, что потребуется много энергии, чтобы заставить эту команду, занимающуюся вопросами национальной безопасности, принять радикально новую политику в отношении России. Проводимые расследования о вмешательстве России в наши выборы не делают эту задачу проще. И по-моему, Трамп не так идеологичен, как Бэннон. Он в действительности не является последователем «международного нелиберализма». Он не имеет необходимых убеждений, чтобы сковать популистский, националистический, консервативный альянс в том же виде, в котором это делают европейские популисты. Наконец, новая политика в отношении России может и не стоить того, чтобы бороться за нее.

И возможно, это не так уж и плохо. Вместо грандиозных, идеологически-мотивированных призывов к стратегическому альянсу между двумя колоссами консервативного национализма в Кремле и Белом Доме, может быть, будет более продуктивным сейчас не иметь завышенных ожиданий от американо-российских отношений. Две наши страны могут работать вместе над небольшим набором тем, по которым есть общий интерес, но также могут договориться не соглашаться по более серьезным вопросам, где наши ценности и наши интересы противоположны. Небольшие, но позитивные шаги могут быть лучше, чем большие, но провальные.

Чем яснее состав команды Трампа по национальной безопасности, тем меньше остается возможностей для нового прорыва в российско-американских отношениях. Президент Трамп сохраняет приверженность курсу укрепления близких личных отношений с Владимиром Путиным. На этой неделе Трамп вновь и вновь повторял, как он уважает Путина и не видит кардинальной разницы между его насильственной политикой (я сам не призываю называть кого бы-то ни было «убийцей») и политикой Соединенных Штатов. Ни один президент США никогда не делал таких сравнений. И это не первый раз, когда Трамп сходит со своего пути, чтобы защитить Путина, даже когда в этом нет внутриполитической необходимости. Это говорит мне о том, насколько упорно Трамп пытается вновь «перезагрузить» отношения с Россией. Как я писал на прошлой неделе в моем блоге для «Эха Москвы», Стив Бэннон в Белом Доме играет на стороне Трампа в его поисках более тесных связей с Россией, хотя надо еще разобраться в том, насколько Трамп одобряет попытки Бэннона сковать иудейско-христианское мировое движение против мусульманских теократов и атеистического Китая. Советник по национальной безопасности Майкл Флинн, кажется, также готов к сближению с Путиным.

Но это все. Почти каждый иной высокопоставленный сотрудник администрации Трампа со своим мнением по вопросам национальной безопасности остается настороженным насчет сближения с российским президентом. Министр обороны Мэттис во время сенатских слушаний по утверждению его в должности продемонстрировал свой скептицизм. Госсекретарь Тиллерсон старался не звучать слишком про-российски. А новый постпред США в ООН Никки Хэйли свою первую большую речь в Совете безопасности посвятила российскому вторжению на Украине — и это звучало, как будто она читала ключевые тезисы представителя Барака Обамы в Совбезе — Саманты Пауэр. Более того, профессиональная бюрократия в Пентагоне, ЦРУ и Госдепартаменте не перевернули своих представлений о России только потому, что Трамп выиграл выборы. То же самое справедливо и для республиканцев и демократов в Конгрессе США. Эта коалиция не готова забыть аннексию Крыма, Алеппо или российское вмешательство в наши выборы только для того, чтобы «поладить» с Путиным.

На сегодняшний день внутри и вне правительства в Вашингтоне существует консенсус в том, что Путин — это не все, с кем надо укреплять связи Трампу и Соединенным Штатам. Путину США нужны в качестве врага, так как это аргумент для сохранения внутренней поддержки. Последняя эскалация насилия на востоке Украины, как и слухи о назначении Антонова [Анатолий Антонов, замминистра иностранных дел РФ, — прим. ред.] российским послом в Вашингтоне дают определенные сигналы путинской политики «никаких новых перезагрузок». (Антонов — высококлассный дипломат, с которым я лично работал над договором СНВ-III, однако Вашингтон надеялся на нового человека, имеющего непосредственные личные отношения с Путиным и бизнес-опыт, а не специалиста в области вооружений и обороны). В общем, создается ощущение, что Москва ждет подарков от Трампа, включая первый и главный — снятие санкций, которые бы он сделал, не потребовав чего-либо в ответ. Если Трамп заключит такую сделку — снимет санкции в обмен на похвалы от Путина, то возмутит против себя целую коалицию внутри и вне правительства, требующую более жесткого подхода к России.

Вот почему Путину нужно действовать самостоятельно и смело, чтобы попытаться изменить эту динамику. Если Путин хочет улучшить отношения с США, как он утверждал много раз, тогда ему следует сделать что-нибудь, чтобы продемонстрировать всю серьезность своих намерений достичь этого результата. Ждать, пока Трамп сделает всю работу, значит провалить дело.

Президент Путин, к примеру, может отменить запрет на усыновление российских детей американскими родителями. Это решение, которое он может принять самостоятельно, без переговоров с администрацией Трампа, пошлет крайне позитивный сигнал всему американскому обществу. Или Путин мог бы предложить серьезную программу совместной борьбы с ИГИЛом. (Сам я крайне скептически отношусь к возможности российско-американской кооперации в борьбе с ИГИЛ, но само по себе такое предложение вызовет большое внимание). Путин, российское правительство или «Аэрофлот» также могли бы анонсировать новую сделку по покупке самолетов Boeing и громко сообщить о том, сколько рабочих мест будет сохранено или создано в США, благодаря этой сделке. Наконец, самое сильное решение — Путин мог бы объявить о новой политике в отношении сепаратистов на востоке Украины и перестать их поддерживать. Такое решение приведет к радикальному толчку в российско-американских отношениях, что направит их на более позитивную траекторию. А кроме того, всегда есть Сноуден.

Путин любит эффектные действия. У него достаточно власти, чтобы действовать решительно, без противодействия парламента, оппозиции, бизнес-групп или гражданского общества. Если он действительно хочет улучшить отношения с Трампом, то действовать нужно сейчас, пока не стало слишком поздно.

Шесть месяцев назад практически никто никогда не слышал это имя – Стив Бэннон. Сегодня это один из самых могущественных людей в мире. У мистера Бэннона есть идеологические убеждения, а сейчас еще и власть для кардинальных изменений в США и во всем мире. Его идеи и влияние могут быть на руку российским политикам в ближайшее время, но создать сложности, если не нанести ущерб, российским интересам в долгосрочной перспективе.

Что касается его идей, у нас нет необходимости догадываться, во что верит и чего желает Бэннон. Мы знаем, что он думает как издатель Breitbart News. И это пугает. Многие российские аналитики слишком упрощают разделение в американской политической жизни – как разделение на прагматиков-республиканцев, и идеалистов-демократов. Но Бэннон другой. Как отметили многие влиятельные республиканцы, его идеи имеют мало общего с традициями Республиканской партии. Он идеолог, настроенный враждебно как к республиканцам, так и к демократам. Бэннон поддерживает националистические идеи, в которых явно прослеживается этнический контекст. Недавно он, оправдываясь, заявил: «Я не «белый националист», я националист. Я экономический националист». Но его более ранние заявления, как и многие статьи, опубликованные на его веб-сайте, содержат не только гражданский, но и этнический национализм.

Он и его сподвижники-революционеры называют свою идеологию «альтернативно-правой», фраза, которая используется для того, чтобы отделять их направление консервативного национализма от более традиционных право-центристских идей. Он верит в превосходство Америки и американской нации, и эта нация должна бороться с этническими угрозами, включая первую и самую главную — мусульмане, находящиеся как за пределами США, так и внутри страны, составляющие «пятую колонну» симпатизирующих исламу, которые якобы набирают силу в американском правительстве и американских СМИ. Он описывает идеологическую борьбу между американской нацией и ее врагами, используя резкие, манихейские термины.

В дополнение к этому, Бэннон не пытается восстановить консерватизм, скорее, он хочет обрушить существующий режим и создать, по его собственным словам, «новый политический порядок». Он говорил с любовью о Ленине и о других антигосударственных, революционных фигурах. В ноябре 2013 года он сказал: «Ленин хотел разрушить государство, это и моя цель тоже… Я хочу с треском разрушить все, и уничтожить сегодняшний истеблишмент». Та фраза Трампа про «осушить болото» — идея Бэннона.

И вот этот радикальный идеолог сейчас сидит всего лишь за несколько дверей от Овального кабинета. Редакция New York Times 31 января 2017 года озаглавила свой аналитический материал о его быстром возвышении таким образом: «Президент Бэннон?» Его восхождение к власти в ближайшем окружении Трампа поразительно. Идеологическое влияние Бэннона отчетливо заметно в пугающей, темной иннаугурационной речи Трампа, которая не имела ничего общего с идеями Джорджа Буша-старшего, Джорджа Буша-младшего или Рональда Рейгана. Запрет на въезд в страну для мусульман также считается идеей Бэннона, которая стала президентским указом без обсуждения с другими новыми сотрудниками администрации. И те, кто внимательно следит, кто на каких позициях в окружении Трампа, отметили, что Бэннон присутствовал на завтраке с премьер-министром Великобритании Терезой Мэй, а советник по национальной безопасности Майкл Флинн — нет.

Когда Трамп звонил Путину, Бэннон слушал этот разговор, сидя в Овальном кабинете. Когда президент Обама впервые позвонил президенту Медведеву в январе 2009 года, в его офисе находились три человека из его команды по национальной безопасности, включая меня, и больше никто. Еще больше поражает, что Трамп сейчас назначил Бэннона постоянным членом Совета по национальной безопасности, в то же самое время понизив директора национальной разведки и председателя Объединенного комитета начальников штабов. Раньше они были участниками совещаний Совета национальной безопасности с президентом, а теперь их присутствие возможно только когда требуется их экспертное мнение. Это эквивалент того, как если бы Путин назначил Александра Дугина в Совет безопасности, и при этом сказал генералу Бортникову и генералу Герасимову, чтобы они приходили только тогда, когда будут нужны.

На английском мы говорим: «If there's a will there's a way» («Было бы желание, найдется и возможность»). У Бэннона серьезные желания, и сейчас, когда он сидит в Западном крыле [Белого дома – прим. ред.], он имеет и серьезные возможности.

В краткосрочной перспективе восхождение Бэннона к власти принесет выгоду российским национальным интересам. Внутренний конфликт, хаос и разобщенность, которые его идеи уже вызвали в американском обществе, это преимущество для России. Мы разделены, смятены, заняты своими проблемами. Путин выигрывает от ослабления международного присутствия США.

Во-вторых, Бэннон ищет поддержку среди думающих, как он, несистемных националистов в Европе. Его английские приятели уже отпраздновали большую победу с референдумом по Брекзит (Brexit). Если его идеологические союзники победят на предстоящих выборах в Нилерландах, Франции и Германии, европейские институты, такие как Евросоюз и НАТО, будут ослаблены. Это тоже преимущество для Кремля. Выраженное презрение альтернативно-правых к Ангеле Меркель особенно бросается в глаза, и, на мой взгляд, угрожает американским национальным интересам.

В-третьих, Бэннон, по крайней мере поверхностно, видит идеологическое сходство с Владимиром Путиным, а также с другими российскими националистами вне правительственных кругов. Как Бэннон говорил в 2014 году, «Иудо-христианский Запад действительно должен обратить внимание на то, что он (Путин) говорит о традиционализме — в частности о том, где это поддерживает основы национализма, — и я также думаю, что индивидуальный суверенитет страны — вещь хорошая и сильная».

Для тех, кто исповедует идеи альтернативных правых, Путин является уважаемым мировым лидером, Путин считается якорем международных антилибералов. Нужно вернуться в 70-е, чтобы вспомнить время, когда Кремль наслаждался такой мировой идеологической привлекательностью.

Однако в долгосрочной перспективе Бэннон и его вид национализма могут создать проблемы для Путина и российских национальных интересов.

Во-первых, непредсказуемая, идеологизированная, противящаяся статусу кво администрация Трампа может сделать США сложным партнером в международных отношениях, и возможно даже безрассудным игроком за рубежом. Исторически таким националистам нужны внешние враги, они часто инициируют войны, чтобы увеличить электоральную поддержку в своей стране. Сейчас слишком рано предполагать, выберет ли администрация Трампа такую стратегию. К примеру, я все еще рассчитываю, что мой бывший коллега по Институту Хувера, министр обороны Джеймс Мэттис добавит немного балласта, прагматизма и стратегического мышления команде Трампа, как только он займет место напротив Бэннона на заседаниях Совета национальной безопасности. Однако первые несколько недель Трампа были очень изменчивыми в области внутренней политики. Что случится, когда Трамп и Бэннон столкнутся со своим первым международным кризисом?

Во-вторых, накануне первой мировой войны мы видели, что повсеместный рост национализма вызвал столкновения между государствами. Бэннон верит строго в принцип «America First», «Америка прежде всего». По определению это значит, что Россия должна быть второй. Бэннон хочет возглавить «проамериканское движение», которое может иногда идти вразрез с пророссийским движением.

Более того, альтернативные правые видят мир сквозь этнические, религиозные термины, а не геополитические; они не говорят о балансе сил. Они надеются, что Трамп сможет отвлечь Путина от его тесных отношений с Ираном и Китаем. Этот взгляд — идея некоего белокожего, священного христианского альянса против всех остальных — наивное, опасное, неверное понимание приоритетов внешней политики Путина. Зачем Путину обрывать крайне эффективные партнерства с Китаем и Ираном, чтобы присоединиться к США в их расово-мотивированной революционной борьбе со всем остальным не-христианским, не-белым миром? Путин слишком прагматичен для этого.

В-третих, национализм у Бэннона (если не брать во внимание российских националистов, которым не нравится Путин и политика Кремля) отражает этнические темы и отдает анти-истеблишментом, что расходится с путинским пониманием национализма. В заявлении Белого дома в День памяти Холокоста страдания евреев не были упомянуты. В Кремле никогда так не сделали бы. Более того, после семнадцати лет у власти Путин стал частью истеблишмента. Он вернул консервативные ценности и не хочет революционных изменений в своей стране. Бэннон хочет разрушить истеблишмент везде и перевернуть статус кво. Если Бэннон начнет финансировать зарубежные организации, они не будут либерал-демократическими, это будут антисистемные националисты. Это не в интресах ни Путина, ни остального мира.

К счастью, администрации Трампа всего две недели. Пока что у Бэннона есть огромная власть для продвижения его радикальных идей, но еще слишком рано говорить о его долгосрочном успехе. Вся его дурная слава последних дней, на самом деле, может начать раздражать его босса, который сам любит быть в центре внимания. Я надеюсь, что в обозримом будущем президент Трамп повернется к нему и скажет: «Ты уволен».

Материал подготовлен специально для «Эха Москвы».

Перевод с английского: Алексей Соломин
Редактор: Кира Тверская

Confirmed that I am on the Kremlin's sanction lists and cannot travel to Russia.

— Michael McFaul (@McFaul) 11 ноября 2016 г.

Was told that I am the Kremlin's sanctions list because of my close affiliation with Obama. The U.S. sanctioned Russians close to Putin.

— Michael McFaul (@McFaul) 11 ноября 2016 г.

To the best of my knowledge, George Kennan was the last U.S. ambassador to USSR/Russia to be banned from traveling there. Good company!

— Michael McFaul (@McFaul) 11 ноября 2016 г.

Hope that I am not on the Russia travel ban list forever. Since 1983, I've been living in and traveling to that country.

— Michael McFaul (@McFaul) 11 ноября 2016 г.

I look forward to the day when I can host Vladislav Surkov at Stanford, and I can lecture again at my alma mater, Moscow State University.

— Michael McFaul (@McFaul) 11 ноября 2016 г.

I found out about my travel ban when I tried to get a visa to travel to Moscow next month to do Clinton transition work. No longer needed!

— Michael McFaul (@McFaul) 11 ноября 2016 г.